5 Братьев - Пенелопа Дуглас

В узком окошке сбоку от двери появляется Крисджен, но тут же скрывается из виду.

— Я не хочу тебя видеть! — кричит она.

Я вытягиваю руки и упираюсь в дверной косяк.

— А я хочу видеть тебя!

— Мне плевать!

Она что, блядь, издевается? Она хоть понимает, чего мне стоило приехать в эту дыру?

— Уезжай домой! — кричит она.

Но ее голос звучит отдаленно.

Как будто она отошла от двери.

Хорошо.

Я не трачу время на раздумья. Отпускаю дверной косяк, делаю шаг назад и со всей силы бью своим гребаным дорогим кожаным ботинком по чертовой двери.

Требуется еще два удара, чтобы расщепленное дерево поддалось, и я врываюсь внутрь, видя ее посреди вестибюля; она тяжело дышит, ее глаза широко распахнуты, и она поспешно пятится, увеличивая расстояние между нами.

Сигнализация бьет по ушам, ревя пронзительно и громко.

Я направляюсь прямо к ней.

— Ты с ума сошел? — рычит она.

Боже, она такая милая с этим хвостиком.

— Выключи сигнализацию, — рявкаю я.

Она скрещивает руки на груди, не двигаясь с места.

Я прищуриваюсь; пронзительный визг сигнализации врезается в мозг.

Проклятье...

Звонит телефон, и я перевожу взгляд на стену, где рядом с пультом сигнализации висит стационарный аппарат.

Она продолжает стоять.

— Ответь, — говорю я ей.

Они пришлют охрану, если она этого не сделает.

Но она лишь опускает подбородок, в ее чертовски красивых глазах читается вызов.

Сукина дочь.

— Крисджен...

Телефон звонит еще четыре раза и замолкает. Она ухмыляется про себя.

Развернувшись, она вводит код на пульте, и визг прекращается. Повернувшись ко мне, она сжимает челюсти.

— Время реагирования — около трех минут, — говорит она. — Лучше говори, что хотел, и побыстрее.

— Кто сказал, что я пришел поговорить?

Она качает головой, глядя на меня.

Ублюдок.

Через две секунды я оказываюсь прямо перед ней, хватаю ее за бедра и наклоняюсь к самому лицу.

Она хмурится, глядя на меня снизу вверх.

— Ты недостаточно взрослый для меня.

Я целую ее, беря ее лицо в ладони и скользя по ее губам, жаждая снова в ней потеряться. Я вжимаюсь в нее, и она стонет мне в рот.

Где ее спальня?

Но она отрывает свой рот от моего.

— Я не могу быть тем, что поддерживает в тебе жизнь, — выдыхает она. — Я не могу заботиться о тебе. Я даже о себе позаботиться не могу.

— А я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась! — рычу я, прижимая ее к себе. — Я не хочу, чтобы ты варила мне суп, убирала за мной и указывала, что мне есть, а что не пить! Я не хочу, чтобы ты делала то, что делает мать! — я замираю над ее губами, изнывая от голода, и понижаю голос до шепота: — Я хочу, чтобы ты делала то, что делает девушка.

Ее брови сдвигаются от боли, но взгляд, прикованный к моему рту, такой же отчаянный. Горячий, сладкий и сумасшедший.

Но сильный.

Такой сильный.

Я был создан для нее.

— Прикасайся ко мне, — я прижимаюсь лбом к ее лбу. — И целуй меня, и приходи в постель в красивом белье, или без него, или в моих гребаных спортивных штанах — мне плевать, потому что, боже, ты выглядишь в них потрясающе, — я скольжу губами по ее щеке к виску. — И улыбайся мне, когда ты счастлива, и кричи на меня, когда злишься, и катайся со мной на заднем сиденье моего байка под дождем, — я снова возвращаюсь к ее глазам. — Таскай меня на всякую глупую фигню вроде спектаклей и вечеров настольных игр для пар, и засовывай свой язык мне в рот при любой возможности.

Она с шумом выдыхает весь воздух из легких, на глазах наворачиваются слезы, и я вижу улыбку, прячущуюся за ее упрямо сжатыми губами.

Ее взгляд снова падает на мои губы, она подается вперед, и тут...

По ее лицу пробегают красные всполохи.

Она отстраняется, я оглядываюсь и вижу чертовы красно-синие мигалки их местной арендованной полиции.

Я поворачиваюсь к ней, но она отступает, в ее глазах пляшут озорные искорки.

— Не думаю, что эти копы у тебя в платежной ведомости, — дразнит она.

Я иду на нее шаг в шаг.

— Отзови их.

— И позволить им думать, что они могут оставить меня наедине с тобой?

Она пятится, огибая лестницу, а я преследую ее. Входная дверь распахнута, дверная коробка разнесена в щепки. Это явный взлом. Они меня заберут.

— Крисджен... — укоризненно произношу я.

Она ухмыляется.

— Я всё расскажу Трейсу.

Как будто он теперь ее защитник. Она берет меня на слабо.

Я выгибаю бровь.

— Я учил этого парня делиться.

— Ты просто хочешь свою очередь, так?

Мою очередь? Я расплываюсь в улыбке, полицейские мигалки становятся всё ближе.

Она запинается, заметив мое веселье.

— Что?

Я качаю головой.

— Ничего.

Она продолжает пятиться, а я повторяю каждое ее движение.

— А что, если я беременна? — спрашивает она.

Я замираю, сердце начинает биться быстрее.

— Беременна?

— Могла бы быть, — говорит она. — Это был бы ребенок одного из твоих братьев.

Нет.

Не был бы.

— Это был бы мой ребенок, — говорю я ей.

Она со смешком выдыхает.

— Думаешь, Трейс согласился бы, что его ребенок принадлежит тебе?

Ей лучше перестать, блядь, говорить о том, чтобы родить чьего-то еще ребенка.

— Это был бы мой ребенок, — цежу я сквозь зубы. — Трейс сделал вазэктомию, как только ему исполнилось восемнадцать. Он не хочет детей.

Она замедляет шаг. Она этого не знала.

— А Айрон и Арми всегда предохраняются, — сообщаю я ей. — Мне нужно было чувствовать тебя.

— Но ты не кончил внутрь...

Я склоняю голову набок, и она резко замолкает.

Я не кончил внутрь нее... сегодня.

Она сглатывает.

— Ты.

Ага.

Ее дыхание сбивается, она отступает еще на шаг.

— Сукин ты сын. Как ты мог... Почему ты оттолкнул меня? Я была твоей! — она со страданием смотрит на меня. — Я бы стала твоей в одно мгновение. И еще тысячу раз! В тот вечер в гараже, когда мы чинили машину, ты вел себя так, будто я тебе не нужна. Почему ты ничего не сказал?

— Ты знала, что это был я, — я останавливаюсь перед ней. — Ты всегда знала, что это был я. Думаешь, я не заметил тебя еще несколько месяцев назад? Как ты задерживала дыхание каждый раз, когда я входил в комнату? Ты поняла это на следующее утро, когда я сел за стол и разряд прошил твое сердце, потому что он прошил и мое тоже, — я вглядываюсь в ее