5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Я закрываю глаза, тяжело дыша, и утыкаюсь подбородком ей в макушку.

— Нескольким, — наконец отвечаю я шепотом.

— Нескольким — это трем, или нескольким — это десяти?

В горле пересохло.

— Нескольким — это шести, — говорю я.

Я жду следующего вопроса, но она просто лежит, перекинув руку через мою грудь и положив ладонь мне на плечо.

Я делаю глубокий вдох.

— Она рассказала об этом своим подругам, — говорю я Крисджен. — Это не продлилось дольше пары месяцев. Я получал наличные и тратил их на покупку других вещей, которые был не прочь продать.

Парочка из них были добры ко мне. Они хотя бы, блядь, разговаривали со мной, и стало ясно, что они так же несчастны в своей жизни, как и я. У них было свое дерьмо, с которым приходилось справляться, и мы могли на какое-то время забыть о нашей жизни.

Но некоторые другие... Иисусе.

В Заливе в то время всё было таким мрачным. Одна из женщин в Сент-Кармен хотела, чтобы я притворялся ее сыном. Другой нравилось бить меня. Много.

— У меня и раньше бывали периоды, когда я чувствовал себя скверно, но боже, — продолжаю я, — выходя из того первого дома, я чувствовал себя уродливым куском дерьма, Крисджен. Я никогда не чувствовал себя таким ничтожеством.

В детстве я тоже бунтовал, как и мои братья, но только не через секс. Никогда через секс. Секс был важен. Это всегда было моим пунктиком. Мне нужна была эмоциональная связь.

— Я мог смыть это с тела, — говорю я ей, — но не из головы, и я оказался в яме, из которой никогда бы не выбрался. Я ненавидел быть здесь. Ненавидел видеть этот мир, — я просто продолжаю говорить, изливая душу и выплескивая всё это, потому что если она будет знать, то будет знать больше, чем даже Арми, а я хочу, чтобы она знала меня лучше всех.

— Я не мог оплатить счета, — продолжаю я. — Даллас пил, Лив и Трейс постоянно дрались... Дом обрушивался мне на голову каждый раз, когда я входил в чертову парадную дверь, — я сглатываю ком в горле. — Это был не первый раз, когда я об этом думал, но... это был первый раз, когда я действительно хотел это сделать.

Как гребаный трус. Когда ты чувствуешь себя дерьмово, трудно вспомнить время, когда тебе было хорошо; и я уходил от каждой из этих женщин с мыслью, что жизнь всегда будет такой.

Она не была такой, и бывали хорошие дни, но иногда я так устаю.

— Он смотрел на всё это блядство от начала до конца, — бормочу я. — Инструктировал меня, как с ней обращаться. Как быть с ней грубым. Говорил, что я должен с ней делать, куда целовать, как сильно...

Я чувствую, как ее слеза падает мне на грудь.

Я с шумом выдыхаю, зарываюсь рукой в ее волосы, нежно сжимая их.

— Поэтому я прятался в своей голове и думал о ком-то другом. О другой девушке.

— О ком?

Я пожимаю плечами:

— Ни о ком конкретном. О Святой. О той, кого мне не положено иметь. О ком-то милом и невинном, — я глажу ее по голове. — Всегда с солнечным светом в глазах и улыбкой, от которой веет теплом, — я провожу большим пальцем по ее щеке. — Просто я не знал, что она настоящая.

Она поднимает голову, глядя на меня.

Мой взгляд смягчается.

— Я мечтал о тебе очень долго.

Ее добрые глаза улыбаются мне.

— Ну, во всяком случае, лет с десяти-одиннадцати.

— О, Иисусе Христе.

Она смеется, забирается на меня и садится верхом. Ей просто необходимо было напомнить мне, сколько ей было лет, когда мне было двадцать четыре.

Опираясь на одну руку, она берет меня за лицо и смотрит мне в глаза:

— Жизнь в конце концов тебя убьет.

Я смотрю на нее снизу вверх.

— Она убьет нас всех, — говорит она. — Но ты монстр, слышишь меня? Им придется вырывать тебя из этого мира силой. Ты силен духом, силен телом, и ты... — она пронзает меня таким жестким взглядом, что у меня перехватывает дыхание. — Ты. Не. Останавливаешься. Ты никогда не остановишься.

Я не моргаю.

— Они все будут знать... — говорит она мне, — что если ты не мертв, значит, ты еще не закончил.

Я резко вдыхаю, ловя ее губы, когда она наклоняется ко мне. Я целую ее, выгибаясь навстречу; сила ее губ проникает через мои, врывается в голову и растекается по телу.

Я твердею под ней, и она тянется вниз, сжимая мой член в руке.

— И я не такая уж милая и невинная, — дразнит она.

Я шумно вдыхаю, когда она начинает поглаживать меня; я хватаю ее за задницу обеими руками, вжимая в свое тело. Боже, я мог бы трахнуть ее еще десять раз за эту ночь.

Но я встречаюсь с ней взглядом, наклоняясь, чтобы укусить ее за губу:

— Ты не милая и не невинная? Вот как? — поддразниваю я.

Я отстраняюсь, видя ее разочарованный взгляд, когда я снова откидываюсь на кровать. Беру мягкую игрушку между ее подушками и поднимаю ее.

— А это что за херня?

Она садится, демонстрируя свое прекрасное голое тело, но с таким милым и невинным выражением лица:

— Тако, — она выхватывает его у меня, собственнически прижимая к груди. — В смысле, это же очевидно.

Я беру еще одну, которую она тут же забирает.

— Буррито, — говорит она.

И еще одну.

— Брокколи.

Она выхватывает их все, и у меня возникает искушение спросить, что заставило ее купить плюшевую брокколи, но тогда она мне расскажет, а мне, честно говоря, всё равно, лишь бы она не таскала их в нашу кровать дома.

Я отбираю у нее игрушки и отбрасываю в сторону. Взяв ее за бедра, я приподнимаюсь и беру в рот ее сосок, одновременно входя в нее в четвертый раз за ночь.

Она тяжело дышит, двигаясь вверх-вниз по моему члену.

— Я бы отругала тебя и сказала, что нам пора спать, — говорит она мне.

— Но я снова твердый.

— А я та, кто о тебе заботится.

Я прижимаюсь губами к ее губам, просовывая язык ей в рот, умирая от желания получить еще. Еще и еще.

— Плыви ко мне, — говорит