Искрящее сердце - Юлия Шолох

Они поздравляли меня еще минуть пять, а потом сообщили, что приём назначен на семь часов вечера. Наряд, естественно я могу выбрать сама.

"В рамках положенного, естественно", мрачно прибавила я про себя. Даже мысли никто не допускает, что я могу выбрать брюки. Нет, конечно же, только платье, длинное, в пол. И только распущенные локоны, потому что именно в таком виде принято выставлять невесту на брачный рынок, а что приём задуман по этому поводу, так вообще без вариантов.

– Мама… А как насчет моего подарка? – спросила я, когда содрала с коробки яркую цветочную упаковку и нашла внутри гарнитур с изумрудами – дорогой, но бесполезный. Я-то хотела получить предсказание.

– Милая, прости, – мама сделала виноватый вид, который у нее бывал, когда она не могла или не хотела мне дать желаемое – будь это конфета или такая ерунда, как секс именно тогда и с тем, кого я выбрала сама. Мол, ах, эта ерунда! Забудь! Ненавижу этот взгляд.

– Инжу, сейчас не существует ни одной настоящей пророчицы. Последней была Таука, но она умерла еще до твоего рождения.

– Таука? Но она же вообще предсказывала только тандрам!

Родители снова непонятно переглянулись.

– Какая теперь разница? Главное, другой пророчицы не появилось, только шарлатанки. Поверь, мы проверили всех, с таким же успехом можешь устроить сама себе сеанс гадания. Или ты просто хочешь шоу?

– Нет.

Какое там шоу? Я хотела настоящее, полноценное предсказание, которое бы мне открыло раз и навсегда – буду ли я счастлива? Или буду, как родители – жить сама по себе, не любить ни мужа, ни родственников и только к детям испытывать некое подобие симпатии.

Пройдёт ли моя жизнь так же бессмысленно?

– Мне жаль, – сказал папа, но судя по голосу, жаль ему совсем не было.

Потом они еще раз меня поздравили и собрались уходить.

– Папа! – мой голос остановил их уже на пороге. – А почему вы не привезли мне список претендентов в мужья? Их же для всех невест составляют!

Удивительно, но теперь они стали как одно целое. Их спины окаменели одновременно и одновременно они натянуто улыбнулись.

– Не волнуйся, отдыхай, об этом поговорим завтра, – с напускным спокойствием ответил отец. Дверь за ними закрылась, но я ничуть не успокоилась. Я возможно, молода, но не настолько наивна, чтобы не увидеть во всем происходящем какой-то ненормальности. Что-то тут не так, и вот вопрос, хочу ли я знать, что именно?

***

Наступил вечер, время приема.

Бледно-зеленое платье волнами спускалось по моим бедрам, плечи прикрывали только волосы и я надела подаренный с утра гарнитур с изумрудами. При ближайшем рассмотрении он оказался еще прекраснее и наверняка, куда более дорогим, чем подарки, который я получала прежде. Честно, не думала, что родители, несмотря на все свое состояние, могут позволить себе дарить подобные украшения – например, огромный камень, который опустился в ложбинку моей груди походил на слезу, настолько тонко ограненную, что бесконечно сверкал мириадами тончайших искорок и наверняка стоил бешеных денег.

Это было самое красивое украшение, которое я когда-либо видела. И создано будто для меня – мои глаза неожиданно приобрели оттенок зелени, а волосы стали играть ярче.

Ну вот, я и готова.

Я опустилась на стул перед большим зеркалом и стала смотреть на свое отражение.

В доме раздавался нарастающий гул, доносящийся из большой гостиной. Гости уже съезжались, но меня им представят только когда все соберутся, значит еще как минимум полчаса у меня в запасе.

Что меня ждёт впереди?

Я смотрела в зеркало и вспоминала свою жизнь. Она была такой же, как у всех остальных моих подруг. Она была такой же, как у девчонок, с которыми я никогда не дружила. У тех, кто старше меня и младше, кто красивее и уродливее. Одна из многих. Одинаковая. Мы были богаты, свободны и могли делать все, что угодно. Разумеется, только после свадьбы. Но по сути, что там… первый двадцать один год жизни помучаться в строгих рамках ограничений и ещё год потратить на рождение наследника – и последующие полтора-два века полнейшей свободы тебе гарантировано, ведь хладнокровные живут очень долго. Говорят, существуют те, кому перевалило за тысячу лет. И умираем мы чаще всего не по причине болезни, а по причине несчастных случаев. И стареем только перед смертью.

Так что впереди у меня, вероятно, самое интересное?

Но вспоминая родителей, и как они наверняка сейчас прохаживаются по гостиной – вместе, но словно чужие; и как отец Зормы частенько заходит в комнату поздороваться с дочерью, оставляя под дверью ждать свою очередную любовницу примерно нашего возраста, но из-за более низкого происхождения уже с пятнадцати лет сопровождающую мужчин; или всех тех молодых пронырливых людей, увивающихся подле пресыщенными удовольствиями женщинами вроде матери Куль… Неужели я буду жить так же?

Меня передёрнуло. Я смотрела в зеркало, где отражалось милое, невинное существо в нежном платье и представить не могла, что это воздушное создание думает о настолько приземленных вещах. Что оно только с виду такое невинное.

Ещё я думала о физической любви и о том, что мне хочется мужчину. Хочется узнать, что это такое, почувствовать на себе чужие руки, которые будут ласкать мое тело, сжимать мою грудь и проникать во… всякие другие места.

Я сглотнула. Нужно остановиться. И не потому, что мне не положено о подобном думать – нет, совсем нет, а потому что думать об этом в свое совершеннолетие, на пороге того времени, когда всё вышеперечисленное будет можно, как-то странно. Даже как-то неправильно.

Меня насильно лишали стольких вещей, но по крайней мере, одной вещи теперь лишать не смогут.

Скоро я избавлюсь от своего позора.

***

В тот далекий вечер, пойманная на месте преступления, я была уверена, что самое страшное в жизни – если кузен Зормы меня не полюбит.

Я ошибалась.

За спиной раздался стук захлопнувшей двери и только тогда я поняла, что отец ушел, оставив меня наедине с Хайде. Но как? Почему?

В комнате царил полумрак, отец не любил яркого света, от которого у него слезились глаза и портилось зрение, так что все домашние давно привыкли к тускло светящимся лампам. Но сейчас тень, которая накрывала Томириса, пугала своей подвижностью.

Он пружинисто поднялся из кресла и принялся дергано расхаживать перед окнами. Когда его взгляд перестал меня терзать и нашел другой объект внимания, на поверхности ковра с мелким узором, я украдкой вздохнула полной грудью. Слишком тяжело, оказывается, выносить такую силу недосказанного.

Он смотрел так, будто ему