Елена - Гоар Карлосовна Маркосян-Каспер

тоже находилось, о чем порассказать, и зачастую они мило, по-приятельски болтали час, два, три, и все было очаровательно и… Ох! Все было очаровательно, да, но частенько у Елены, утомленной непомерно затянувшейся дружеской беседой, возникало ни с чем не сообразное ощущение, что пора бы однокласснику и откланяться, она живо представляла себе, как помахав ему ручкой и даже, возможно, чмокнув на прощание в щеку, она закрывает дверь, накидывает цепочку и возвращается в комнату, где ее ждет некто, кто раскрывает ей объятья и радостно вздыхает: «Уф, наконец-то… Ну беги в ванную, а я разложу диван, пора ведь в постельку»… И она бежит в ванную и торопливо окатывает себя из душа, потому что пора в постельку… Но увы, ничего такого не происходило, и Елена с растущим отчаянием обнаруживала, что добрые приятели хороши разок-два в неделю, ну пусть через день на пару часов, но не ежедневно и уж, во всяком случае, не круглосуточно… И какую же нелепую конструкцию она, оказывается, выстроила, решив, что страсти-мордасти губительны для семейного счастья… да где ж оно, счастье это, счастьем и не пахло, а покой и воля Елену не удовлетворяли, ей хотелось не больше и не меньше, как любви. И добро б еще она имела об этом чувстве представление чисто теоретическое, как многие девицы, что-то там вроде белоконного принца с букетом алых роз или смазливого киноактера, одного из тех, чьи фотографии в ее школьные годы было принято коллекционировать, нет, у нее ведь была солидная практика, она могла, зажмурившись, вообразить себе теплые волны нежности, в которых невесомо качаешься, как в водах Мертвого моря (в Израиль ей попасть не довелось, но зато там побывала та же двоюродная сестра, потому Елена знала о водах означенного моря абсолютно все), и каково же было, открыв глаза, увидеть перед собой в общем-то совершенно ненужного ей человека, от которого невозможно отделаться ни днем, ни ночью… И к тому же, у нее не было даже Гермионы!..

Да, время шло, а Гермионы все не было, что уже начинало беспокоить родителей, сперва родителей мужа, так как в Армении суетиться по подобному поводу обычно начинают родители мужа, потом и своих. Прошли весна, лето, Елена сдала госэкзамены, получила диплом, ее распределили… Надо сказать, что в итоге Торгому пришлось-таки слегка раскошелиться, ибо спасенную в результате своевременного обращения в брачующие, прибегая к советской терминологии, органы от ссылки в деревню Елену приговорили, как и прочих замужних, к отбытию срока на «Скорой помощи» (идеальное место для начинающего: приезжаешь к потерявшему сознание или орущему от болей человеку, за пять секунд ставишь диагноз, принимаешь решение, спасаешь жизнь, кто подходит на такую роль больше, чем вчерашний студент), и позднее Торгом был вынужден потратиться – несильно, поскольку Минздрав все-таки не военкомат – на приобретение небольшой, но весомой болезни вестибулярного аппарата, с которой не то, что в машину «Скорой», на велосипед не сядешь, только пешком и без лишней спешки. Однако это событие произошло через год, а пока Елена ходила в клинику, где вместе с другими интернами ей надлежало осваивать разнообразные тонкости и мельчайшие подробности язвенной, гипертонической, периодической и прочих болезней, которыми дружно страдали ее соотечественники, набившиеся во множестве в тесный, душный, плохо проветриваемый котлован меж голых, лишенных растительности гор. Она и осваивала, с прилежанием и тщанием, с какими в первом классе выписывала каллиграфические прописи – где положено, тонко, где надо, с нажимом. В пылу этого освоения пролетели осень, зима, весна, мелькнула почти незамеченной первая годовщина свадьбы (а от Гермионы все не было известий, и определилось неясное шевеление в родовом гнезде Налбандянов), потом настало время манипуляций с Торгомовым кошельком вкупе с исследованием его же записной книжки, содержавшей телефонные номера на все случаи жизни, и счастливо избавленная от «Скорой помощи» Елена получила возможность слегка передохнуть, окунувшись на пару с мужем в Черное море. Плавать она, правда, не умела, барахталась на мелководье, у самого берега, зато загорала на всю катушку и приобрела в дополнение к своим золотистым кудрям еще и абрикосовый оттенок кожи, с которым и вернулась в Ереван, бодрая и готовая ко всяческим подвигам на профессиональной ниве, распаханной, удобренной и пребывающей в ожидании мига, когда Елена начнет засевать ее разумным, добрым и вечным. Засим последовало еще одно обращение к записной книжке, и вскоре Елена отправилась в самостоятельное плавание по симптомам и синдромам в качестве участкового терапевта поликлиники, где пост главного врача занимал один из Торгомовых приятелей-собутыльников. А на Гермиону не было даже намека, что стало беспокоить уже и кругленькую и уютную, как теннисный мячик, маму Осанну, и сказать, что беспокойство это не имело никаких оснований, никто не посмел бы, ведь неумолимо близилась вторая годовщина бракосочетания, а предъявить городу и миру было нечего. Да будет вам известно, дорогой читатель, что в Армении откладывать обзаведение первым ребенком не принято, вот что касается дальнейшего планирования семьи, как именуется в документах по правам человека отложенная на неопределенное время простейшая процедура зачатия, это пожалуйста, сколько угодно, но первое дитя, для спешного подтверждения детородных способностей, надо полагать, производят на свет безотлагательно, и задержку может извинить разве что нештатная, очень нештатная ситуация типа начавшейся ядерной войны или намеченного переезда в Соединенные Штаты Америки. Так что Гермионе по общеармянским стандартам надлежало уже если не ползать в манеже, то, по крайней мере, сучить ножками в колыбельке, но увы, даже хорошо вооруженный глаз не сумел бы уловить ни признаков ее хотя бы грядущего появления, ни даже примет нештатной ситуации. К тому же Елене вот-вот должно было стукнуть двадцать пять, то есть она катастрофически приближалась к состоянию, которое на уроках по акушерству-гинекологии в только что оконченном ею институте безапелляционно называли «старой первородящей». Попадать в эту категорию, в которую зачисляли с двадцати семи лет, Елене не хотелось, да и против Гермионы она ничего не имела, наоборот, так что к записной книжке Торгома прибегли в очередной раз, и недавние молодожены рука об руку отправились прояснять положение. Процесс пошел, как выразился наш небезызвестный современник. И был недолог, добавим мы. Очень скоро все тайное стало явным к обоюдному замешательству не только супругов, но и ближайшей родни, ибо вопреки ожиданиям Налбандянов и тревоге Торгомянов виновницей происходящих, а вернее, не происходящих событий, оказалась вовсе не Елена. «Азооспермия» – было начертано на бланке, врученном ошеломленному Алику, крупными, круглыми, аккуратными, типично женскими буквами, и такая же крупная, круглая женщина в сакраментальном белом халате, смущенно пряча глаза,