На твоей орбите - Эшли Шумахер

Одежда ничего не изменит. Я не решу вдруг, что вернуться к обычной жизни – это плохой план, что нам с Сэмом нужно попробовать дружить. Я не стану подвергать сомнению свое решение найти себя. Но я знаю, что Сэм меня увидит, и от этой мысли нервничаю до тошноты. Как будто на вопрос «Что надеть?» есть правильный ответ, а я его не нахожу.

Когда я понимаю, что еще немного – и опоздаю, побеждает паника, и я одеваюсь почти так же, как вчера. Неважно, кто ты, с джинсами и футболкой не ошибешься. Несмотря на тревогу, я забываю про одежду, когда захожу в школу. Тяжелые двери с металлическим стуком запирают меня в безумии утренних коридоров.

Притворяюсь, что не ищу Сэма. Притворяюсь, будто не надеюсь, что он забудет наш вчерашний разговор и обещание, которое я с него взяла, а подойдет ко мне с улыбкой и скажет: «О, вот ты где. Я тоже тебя искал».

Я все-таки его замечаю. Он стоит с Эбигейл у ее шкафчика, чуть наклонившись, как делают парни, когда откровенно флиртуют или подумывают об этом. Изогнутый позвоночник, опущенная голова, мягкая улыбка. Я видела такое сотни раз. Со мной так тоже себя вели, так что я знаю.

И это хорошо. Даже замечательно. Именно то, чего я хотела: мы с Сэмом возвращаемся к обычной жизни и притворяемся, будто не знаем друг друга. Оставляем Улиткоград в прошлом, где ему и место.

Желудок снова сжимается. Наверное, потому, что я так и не съела батончик мюсли.

Всего второй день в старшей школе «Тайлер», а я уже вижу недостатки в своем плане залечь на дно и никому не мешать. Во-первых, мне жутко скучно. Раз нет друзей, значит, не с кем здороваться по утрам и сравнивать домашку.

Но это нормально. Нормально. Сэм меня игнорирует, у меня нет друзей, нет кружков, но именно этого я и хотела, неделями повторяла себе, что это лучший план из возможных.

Я настолько поглощена расставлением несуществующих книг в шкафчике (зачем нам вообще шкафчики, если учебники все электронные?), что не замечаю, как рядом появляется Сэм. Один, без Эбигейл.

– Привет, – говорит он.

Я подскакиваю, каким-то образом ударяясь головой об открытую дверцу. Больно.

– Ай!

– Раньше ты вроде бы не была настолько нервной, – смеется Сэм. Он такой высокий и стоит так близко, что я не пойму: он склоняется ко мне, потому что флиртует или просто потому, что иначе мне придется кричать в ответ.

– Ты ничего не помнишь, потому что мы раньше не встречались, верно?

Он закатывает глаза.

– Да никто на нас даже не смотрит.

Я закрываю шкафчик и перебираю пальцами лямку рюкзака, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Мы об этом говорили, – шепчу я. – Будет лучше, если…

– Девяносто девять процентов, – перебивает Сэм.

– Я знаю, но…

– Я всю ночь только об этом и думал, – говорит он. – И не ври, что тоже не думала.

Видимо, что-то в выражении лица меня выдает, потому что Сэм усмехается. Я тут же вспоминаю наши гонки на машинках, в которых он все время совершенно случайно выигрывал.

– Но мы же договорились. – Я возмущаюсь, но голос мой становится мягче. – Ты правда обещал.

– Да, – отвечает он, – но это не отменяет первого «правда обещания», так что второе недействительно, верно?

– Первое «правда обещание» было о том, что ты меня найдешь, когда мы повзрослеем, – напоминаю я, и голос мой уже больше не шепот, а мольба. Что, если подойдет его девушка? Что, если подойдет вообще кто угодно, и нам придется объясняться, и я потону в социальных обязательствах, и… – И ты меня нашел, – продолжаю я. – Так что нет, вчерашнее «правда обещание» все еще действительно.

– Ты же знаешь, что я не имел в виду просто тебя найти, – говорит он. – Какой в этом смысл? Это что, самая длинная игра в салочки?

– Тогда что оно значило? – спрашиваю я.

В коридоре звенит звонок – старый металлический звонок, которые, я думала, уже давно не используют.

Сэм улыбается. Его зубы всегда были такими ровными и белыми?

– Оно значило, что я тебя найду, – говорит он, – и мы продолжим с того места, на котором остановились.

– Это невозможно, – отвечаю я. И потому, что мы уже опаздываем на урок и мои щеки горят, а кулак, схвативший мои внутренности, разжался и я могу дышать, добавляю: – Мы уже больше не дети.

Выражение лица Сэма не меняется, но что-то мелькает в его глазах.

– Может, и нет.

После этих слов он уходит. Неловко кивает мне, как делают в британских костюмированных сериалах, и теряется в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что произошло.

«Ничего, – говорю я себе. – Ничего не произошло».

И хотя я повторяю это на протяжении всего дня, желудок у меня больше не болит.

* * *

Сэм

Она на уроке английского. Она на обеде. Она в коридоре, но мы не одни, как вчера, так что я смотрю, как она проходит мимо.

Она внутри моего футбольного шлема, под футболкой, которую я надеваю как можно быстрее после душа. Она – идеальная смесь Новы-до и Новы-теперь, с круглыми щеками и улыбающимися глазами.

Обычно, когда мысли становятся слишком назойливыми, я еду в заповедник, гуляю там и буквально трогаю траву, кору деревьев и листья растений, пока снова не начинаю спокойно дышать.

Но сегодня мысли назойливые по другой причине. Эта причина – Нова.

И когда я наконец приезжаю домой и, паркуясь на привычном месте у бордюра, с такой силой дергаю рычаг коробки передач, что он едва не ломается, я понимаю, что не в силах больше ждать. Я хочу оказаться рядом с ней – тем более когда она так близко. Прямо за забором. Мне нужно понять, почему мне так легко ей улыбаться, так легко с ней разговаривать – с ней одной.

* * *

Нова

Я сижу за импровизированным столом и жду, когда ноутбук закончит свои семьдесят миллионов обновлений, как вдруг падает первый камушек.

В окно не попадает – приземляется где-то у дома, но я его слышу. Сначала думаю, что это большущий жук врезался в стену, но это происходит снова и снова.

Уж не знаю, рада я или раздражена, когда наконец выглядываю в окно и вижу, что на нашем заднем дворе стоит Сэм Джордан. Вот так, открыто. Как будто ему все равно, увидят ли нас родители. И что мы тогда скажем?

Если его родители или моя мама заметят, как мы тайком разговариваем через окно, будет сотня вопросов, сотня шансов, что «до» и «после» самым ужасным образом столкнутся.

Взрослые всегда думают, что всё знают. Всё понимают. Но это редко так.

Со скрипом я открываю окно.

– Тебя тут быть не должно, – говорю Сэму.

Его улыбку я вижу даже отсюда.

– Ты сказала, мы больше не дети, – отвечает он.

– Все так.

Он пожимает плечами:

– Я в этом не уверен.

– А я уверена. – Надо закрыть окно, но я не закрываю. Складываю руки на груди и говорю: – Тебе что-то нужно?

– Да, выходи играть.

Я. Честно. Пытаюсь. Не. Улыбаться. Потому что только раззадорю его и он продолжит после школы кидаться в окно камушками, что совершенно не входит в мои планы.

Но у мышц лица свои планы, и уголки губ упрямо ползут вверх.

– Я для этого слишком старая, – говорю я. – Зрелая. У меня даже сберегательный счет есть.

Кажется, это его смущает. Он наклоняет голову набок:

– Неужели?

– Там долларов тридцать, – отвечаю я. – Его открыла моя двоюродная бабушка, когда я была совсем маленькой.

Он улыбается:

– Нова. Поиграй со мной. Пожалуйста. Я уже все организовал.

– Организовал?

Улыбка Сэма становится шире, но он молчит.

– Что ты сделал? – спрашиваю я.

Он уже уходит, расслабленно, дразняще размахивая руками, будто знает, что я не смогу не пойти за ним.

– Ничего не скажу, пока ты не спустишься.

* * *

– Маме не понравится, что ты выкопал