Призраки не плачут - Ли Энн

«Держись от него подальше, Лили. Некоторых людей спасти невозможно. Попытки только разрушат и тебя тоже».

Может быть, именно так выглядит разрушение. Сижу на полу в своей спальне с письмом, которое я написала тому, кто никогда не хотел его читать.

Письмо дрожит в моей руке, и я осторожно кладу его обратно в коробку, разглаживая дрожащими пальцами. Мой телефон снова жужжит на кухне. Еще одно сообщение, на которое я не отвечу. Еще одна привязка к нормальной жизни, с которой я не могу справиться прямо сейчас.

В коробке лежит не только письмо. Там квитанция из закусочной, его заказ на кофе все еще виден, написанный выцветшими чернилами. Черный, без сахара. Полароидная фотография нас обоих, на его лице запечатлена улыбка, которую он приберег специально для меня. Сложенные заметки, которые он оставил в моем шкафчике, засунул в мои учебники, сунул в карман куртки. Слова, которые заставили меня почувствовать себя замеченной.

А внизу…

Мои глаза горят, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала, когда беру книгу.

Его экземпляр «Гроздьев гнева», поля которого были заполнены его мыслями, наблюдениями, аргументами и болью. Я нашла книгу на фабрике после слушания. Я пришла туда в последний раз, прокралась по пустым коридорам и остановилась в пространстве, где мы построили что-то хрупкое и временное. Я забрала книгу. Возможно, украла ее. Определенно спасла.

У меня подгибаются колени, и я сползаю по стене, прижимая к груди книгу. На кухне что-то капает. Наверное, мороженое. Оставленное на кухонном столе, где ему не место, где оно превратится в липкое месиво, которое мне придется убрать позже. Вырывающийся звук — наполовину смех, наполовину всхлип.

Снаружи мир движется дальше без меня. Машины проезжают мимо моего дома, соседи ухаживают за своими дворами, детский смех доносится из окна. Но я сижу здесь, на полу, и плачу.

Я могла бы позвонить Кэссиди и позволить всем этим словам наконец выплеснуться наружу. Я могла бы признаться ей, как глубоко это все еще ранит, как рана до конца так и не закрылась. Но как объяснить подобную боль тому, кто не пережил ее? Как заставить ее понять, что значит наблюдать, как кто-то исчезает, в то время как ты стоишь там, не в силах это остановить?

А как бы вы описали то, как любовь превращается в горе, когда человек все еще жив, все еще дышит, все еще существует где-то в мире, но совершенно недосягаем?

Мой телефон звонит с маминой мелодией звонка. Звук эхом разносится по квартире, пронзительный и настойчивый. Она узнает, что он вернулся. К этому времени весь город будет знать. Она захочет убедиться, что я держусь на расстоянии, защищаю себя и учусь на прошлых ошибках.

Я могла бы сжечь письма и выбросить все остальное из коробки. Это было бы правильным поступком.

Но я не могу заставить себя отпустить. Эти обрывки — все, что у меня осталось от чего-то важного.

Некоторые вещи следует хранить, даже если они снова ломают тебя.

Свет за окном меняется по мере того, как день клонится к вечеру. Мои ноги онемели подо мной, мурашки расползаются по мышцам.

Телефон перестал звонить. Мороженое наверняка уже испортилось.

Я разворачиваю одну из записок из коробки. Его почерк поражает меня, красивый и поэтичный, несмотря на ту жизнь, которой он жил.

Ты спросила, почему я так много читаю. Правда в том, что со словами других людей жить легче, чем в своей голове. В книгах все имеет смысл. У причин есть следствия. У проблем есть решения. Никто не умирает с голоду, не замерзает и не исчезает.

В книгах люди спасаются.

У меня болит в груди. Он написал это на клочке бумаги, вырванном из блокнота, с грубыми и неровными краями. Я задала ему этот вопрос однажды днем в библиотеке, наблюдая, как он поглощает страницу за страницей, как будто боится, что кто-нибудь отнимет книгу.

Ты когда-нибудь останавливаешься? Ты когда-нибудь просто… существовал без слов.

Тогда я не понимала, не совсем. Но понимаю сейчас. Слова были его спасательным кругом, его связующим звеном с миром, который не давал ему ничего, кроме причин отпустить. И когда слов было недостаточно, когда реальность обрушилась на него слишком сильно и слишком быстро, и выжить стало выше его сил…

Я аккуратно складываю записку и кладу ее обратно в коробку. Завтра я уберу растаявшее мороженое. Завтра я отвечу на сообщения моей матери и вопросы Кэссиди.

Но сегодня вечером я собираюсь сидеть здесь, на полу, держа в руках останки мальчика, который стал призраком задолго до того, как исчез.

Глава шестая

ЛИЛИ — 17 ЛЕТ

— Могу я позаимствовать твои вчерашние заметки? — Кэссиди опускается на стул рядом со мной перед уроком истории и уже тянется за моей тетрадью. — Клянусь, мистер Эдвардс с каждым днем говорит все быстрее.

Смеясь, я пододвигаю блокнот поближе к ней.

— Может быть, если бы ты не писала Майку…

— Я не писала Майку СМС. — Она замолкает, скривив губы. — Совсем чуть-чуть.

Я прячу улыбку и продолжаю распаковывать сумку. Кэссиди была моей лучшей подругой с дошкольного возраста. Теперь она копирует мои конспекты по истории, помогает мне с математикой, и каким-то образом мы обе получаем достаточно высокий средний балл, чтобы радовать наших родителей. Это система, которая работает, даже если моя мама иногда упоминает, что я бы намного лучше справлялась с математикой, если бы тратила меньше времени, «помогая всем остальным с их проблемами».

Она не совсем неправа. Но есть что-то такое в том, что я вижу, как люди борются, когда я могу помочь, что я не могу игнорировать. Так было всегда — начиная с начальной школы, когда я оставалась после уроков, чтобы помочь детям, которые еще не умели завязывать шнурки на ботинках, и заканчивая средней школой, когда я проводила обеденные перерывы, обучая всех, кто просил. Мама говорит, что мне нужно сосредоточиться на своем будущем, на поступлении в колледж. Папа только вздыхает и говорит ей оставить меня в покое.

Хотя иногда я задаюсь вопросом, права ли она. Если вся эта помощь заключается в том, что я просто избегаю своих собственных проблем и неуверенности в том, что будет после окончания учебы. Легче исправить проблемы других людей, чем столкнуться с пустотой в моем собственном будущем.

— А! Вы, должно быть, новый студент. — Мистер Эдвардс останавливается посреди лекции, когда