Призраки не плачут - Ли Энн

Эдвардс возвращается к своей лекции о Гражданской войне, в частности о марше Шермана, линиях снабжения и стратегии. Я наклоняюсь и достаю карандаш из сумки, открываю тетрадь и начинаю писать, фиксируя детали, которые, вероятно, наскучили большинству других людей. История имеет для меня смысл. Причина и следствие. Действие и следствие. В отличие от большинства вещей в моей жизни, в этом есть логика, даже если эта логика жестока.

Он пишет ключевые даты на доске. У него аккуратный почерк, иногда переходящий в скоропись. Другие студенты шепчутся, прикрываясь руками, всякий раз, когда он отворачивается, передавая записки, которые не имеют никакого отношения к Шерману или войне.

Обычные подростковые штучки.

Когда Эдвардс спрашивает о тактике Шермана, ему никто не отвечает. Все смотрят вниз, в сторону и избегают зрительного контакта. Я знаю ответ. Я знаю это, потому что в некотором смысле я сам это пережил. Иногда сжечь все позади — единственный верный путь вперед. Но моя рука остается опущенной.

Я тоже усвоил этот урок. Не вызывайтесь добровольцем, не выделяйтесь и, прежде всего, не давайте никому повода запомнить ваше имя.

Тишина нарастает. Эдвардс ждет, обводя взглядом ряды. Он останавливается на мне, и я слышу, что говорю, прежде чем успеваю это остановить.

— Он не просто уничтожал ресурсы. Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.

Все оборачиваются и уставляются на меня. Эдвардс делает паузу, почти удивленный, обдумывая мои слова, затем медленно кивает, и на его лице расплывается улыбка.

— Очень хорошо. Спасибо, Ронан.

Он продолжает свою лекцию, и я опускаю голову, чтобы сосредоточиться на письме, притворяясь, что не вижу, как он поглядывает в мою сторону между предложениями. Когда звенит звонок, он зовет меня по имени. Я делаю вид, что не слышал его, встаю и ухожу, пока другие все еще собирают свои сумки. Я выхожу за дверь, прежде чем он успевает меня остановить.

Я проскальзываю в ближайший туалет и прислоняюсь спиной к двери. На другом конце комнаты на меня смотрит мое отражение. Бледная кожа, темные круги под глазами, слишком длинные волосы, падающие на лицо. Синяк на моей челюсти почти исчез — напоминание о том, что происходит, когда теряешь бдительность и доверяешься не тем людям.

Выпрямляясь, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы закрыть дверь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь входил, пока я здесь. В углу стоит мусорное ведро, и я подтаскиваю его, чтобы просунуть под ручку. Затем пересекаю комнату, пока не оказываюсь перед раковинами. Поворачивая кран, я брызгаю водой на лицо. Когда я облизываю губы, у воды неправильный вкус. У нее металлический привкус, который отличается от привкуса в Сиэтле или Портленде. Даже больше, чем ржавые трубы дома. Хотя сейчас это вспомнить труднее.

Дом.

Слово застревает у меня в горле. Прошло больше трех лет с тех пор, как я ушел из этого места, перестал быть сыном своей матери и вообще стал никем.

Иногда, поздно ночью, когда голод и холод становятся настолько сильными, что я тупею, я позволяю себе задаться вопросом, дышит ли она еще. Помнит ли она о моем существовании. Если бы она когда-нибудь предпочла меня таблеткам…

Но я знаю, что лучше не возвращаться и не проверять.

Снаружи я слышу, как студенты проходят по коридорам. Кто-то пробует дверь, затем стучит в нее.

— Открой дверь!

Я не обращаю на них внимания, и через секунду или две они уходят, ругаясь. Нормальные дети с нормальными проблемами. Их самая большая забота — сдать тест или получить приглашение на вечеринку. Моя — это то, где я буду спать сегодня вечером и откуда принесут следующий обед.

Итак, я сделаю то, что должен. Я приду. Я буду молчать. Я буду делать работу. И, может быть, на этот раз я найду способ стать чем-то большим, чем просто еще одним призраком, бродящим по чужим коридорам.

Может быть, на этот раз все будет по-другому.

Может быть, если я повторю это достаточно часто, я поверю в это.

Звенит предупреждающий звонок, возвращая меня в настоящее. Я отталкиваюсь от раковины, тащу мусорное ведро обратно в угол и направляюсь на следующий урок.

Следующий — английский. Учитель объявляет, что мы начинаем «Гроздья гнева», и что-то внутри меня оживает. Стейнбек понимал, что значит ничего не иметь. Переезжать с места на место со всем, что у тебя есть, за спиной и наблюдать, как мир перемалывает людей до тех пор, пока не останется ничего, кроме желания продолжать двигаться.

Я читал это раньше, в библиотеке в Портленде, сидя в углу, где вентиляционное отверстие несколько часов согревало меня. Эта история запала мне в душу так, как большинству не запала. Может быть, потому, что она была о таких людях, как я. О существовании людей мир предпочел бы забыть.

Когда наступает время обеда, я не хожу в кафетерий. В этом нет особого смысла. У меня нет ни денег, ни упакованного ланча. Вместо этого я нахожу дорогу в библиотеку.

Главный библиотекарь сидит за столом и ставит печать на возвращенные книги. Звук почти успокаивающий. Большинство библиотек перешли на цифровой формат, но в этой по-прежнему используется старый метод регистрации входа и выхода. Она поднимает глаза, когда я вхожу, слегка улыбается мне, затем возвращается к своей работе.

Я нахожу уголок рядом со справочным отделом, подальше от окон и поближе к радиатору. Стол покрыт многолетними шрамами от вырезанных инициалов и скучных каракулей. Я раскрываю свой блокнот, достаю бланки для экстренных контактов и начинаю их подписывать.

Библиотека вокруг меня дышит тихими звуками. Шаги по деревянному полу. Мягкий щелчок компьютерной мыши. Повседневные звуки, которые снимают напряжение в моем позвоночнике и позволяют мне дышать немного легче.

Я заполняю бланки и убираю их обратно в сумку, затем достаю учебник истории и читаю следующую главу. Если я хочу выжить здесь, мне нужно оставаться впереди. Мне нужно доказать, что мое место в этих классах, даже если все остальное во мне кричит о том, что я посторонний.

Вторая половина дня проходит за новыми занятиями. Математика, где уравнения имеют больше смысла, чем что-либо еще в моей жизни. Биология, где я сажусь сзади и опускаю голову. К тому времени, как прозвенел последний звонок, у меня раскалывалась голова. Я неделями не спал больше нескольких часов подряд, и прошлая ночь на