Аргентинец - Эльвира Барякина

С малообъяснимой наивностью Саблин верил, что когда они доберутся до Новороссийска, самое страшное останется позади. Будет организованная эвакуация, раненых переведут на корабли и отправят… командование скажет куда. Но как только лазарет перевалил через горы, стало ясно, что все надежды были напрасными.

Тихий весенний вечер, склоны, окутанные лиловой дымкой, вдалеке — спокойное море… Внизу — насколько хватало глаз — спутавшиеся, беспорядочные воинские части. От подножья гор поднимались огромные столбы клубящегося серо-черного дыма.

— Где корабли союзников? — с беспокойством спросила Фея.

Кирилл Саввич протянул ей бинокль:

— Вон там, на горизонте. А в порту, кажется, нет транспортов. Ну что, господа, поздравляю: нам остается только броситься в море.

Саблин велел разбивать лагерь, а сам — после долгих расспросов «кто за что отвечает?» — отправился на Ласточке к генералу Кутепову, который заведовал комиссией по эвакуации.

Его штаб располагался в вагоне недалеко от пристаней. На подъездных путях несколько теплушек стояли, охваченные пламенем.

У Кутепова шло заседание. После ругани с часовыми и офицерами Саблину удалось протиснуться в жаркое нутро вагона. Там дым стоял коромыслом. Казаки и добровольцы орали, хватались за оружие… Кутепов призывал их к порядку, но свары вновь разгорались.

— Вам известно, что генерал Кирей эвакуирует снаряды и артиллерийское имущество, в то время как люди остаются на берегу? — кричал пожилой полковник с сабельным шрамом на лбу. — Этот подлец дал объявление, что те, кто погрузит не менее пятидесяти пудов, получит место на корабле.

— Почему вывозится артиллерия, а не больные и раненые? — спросил Саблин капитана-дроздовца.

Тот скрестил руки на груди:

— Потому что все уже думают о том, как будут жить после войны. Больных и раненых не продашь за границей.

Заседание тянулось четыре часа. Каждой дивизии выделили пароходы, которые надлежало занять соответствующими караулами, чтобы не пускать на борт посторонних.

— Господа, — в десятый раз повторял Кутепов, — уверяю вас, транспорты будут. Мы уже получили соответствующие радиограммы.

Сколько Саблин ни бился, ему не удалось найти место для лазарета. Кто отводил глаза, кто посылал его к черту, кто советовал обратиться к союзникам.

— Французы сказали, что дадут сорок пять мест, не больше, — говорил дроздовец. — От англичан до сих пор не поступило определенного ответа: они заняты — из Константинополя только что прибыл второй батальон Королевских шотландских стрелков. Он должен обеспечить эвакуацию иностранных миссий и — если получится — небольшого числа белогвардейцев.

Саблин вышел из вагона. На стене — выцветший на солнце плакат: Гулливер в британской каске тащил за веревочки стайку броненосцев — «Я, англичанин, дал вам все нужное для победы!».

И тут же на земле, прямо под штабным вагоном, отпечатанные на гектографе бумажки:

Долой золотопогонников и бездельников!

Все солдаты Белой армии теперь имеют право вернуться на родину, кроме монархистов, помещиков, кулаков, фабрикантов, купцов, спекулянтов и прочих паразитов, которые изгоняются из Советской России.

Предъяви эту листовку в политотдел любой из советских армий.

Воткни штык в землю! Присоединяйся к Красной армии! Присоединяйся к истории!

Вперед навстречу новой заре человечества!

Саблин вернулся в лагерь — оглушенный и бесчувственный. Долго сидел у костра, глядя в огонь. К нему подошла Фея: