Белый Шанхай - Эльвира Барякина

– Я поеду вместо него, – объявила Эдна.

Вот уже несколько недель она жила в доме одна и ненавидела каждый свой день. Даниэль ушел. Все было кончено.

Лиззи отговаривала ее:

– Бог с ними, с нашими мужьями! Давай сделаем журнал, начнем все сначала! Зачем тебе лезть в осиное гнездо?

– Новости – моя работа, – покачала головой Эдна. – Я должна ехать.

– По-моему, ты просто хочешь перерезать себе вены. Как тогда…

Может быть, Лиззи была права. Но в словах «отчаянная храбрость» заключалось хоть какое-то подобие смысла жизни. А без смысла Эдна не могла. Ей было даже некого ненавидеть: поначалу она думала, что Даниэль увлекся Ниной Купиной, но нет – он уехал и от нее.

Маленький пароход «Сучжоу». На грязной палубе – козы; в трюме – серебряные слитки. Слухи об этом разносил веселый мальчик, сын американцев Джона и Маргарет Праттов. Он целый день крутился на палубе и громко восхищался то стаями летучих рыб, то раскрашенными драконами на носах китайских джонок.

Мальчика звали Влади – в честь Владимира Ленина: Джон и Маргарет были поклонниками русской революции.

– Мама и папа никогда не были в Советском Союзе, – рассказывал Влади, – но они все про него знают. У нас дома, в Нью-Йорке, сто тысяч книг о России. А еще папа может говорить: «Сволоч нэдорэзана». Знаете, что это, миссис Бернар? Это угнетатели трудового народа! Мой папа сам выучил русский язык.

Эдна смотрела на золотистую голову Влади, на его бескозырку – точь-в-точь как у цесаревича Алексея, убитого большевиками.

– Серебро очень нужно Кантонскому правительству! – кричал Влади, перекрывая шум винтов. – Оно собирает стотысячную армию, чтобы идти на север и покончить с беззаконием.

Влади размахивал игрушечной саблей; козы в ужасе шарахались от него.

Эдна хотела уклониться от встречи с поклонниками Ленина, но они были единственными пассажирами первого класса, и обед им подали за одним столом.

Маргарет оказалась маленькой некрасивой женщиной со слишком длинной челкой, которую она все время сдувала набок. Джон был выше ее на две головы, носил очки в черепаховой оправе и большой перстень с розовым камнем.

Пратты лучились здоровьем и спокойной доброжелательностью, и Эдна не смогла устоять: она слишком соскучилась по людям, у которых все хорошо.

Мистер Пратт жил в Китае около полугода и работал переводчиком в газете «Народная трибуна». А Маргарет с Влади только-только приехали. Джон встретил их в Шанхае и теперь вез в Кантон.

Как только Пратты узнали, что Эдна является корреспондентом, восторгу их не было предела.

– О, это моя мечта – ездить по разным странам, знакомиться со всеми и рассказывать людям правду! – кричала Маргарет. – Но я не в ладах с буквами. Записку мужу – чтобы купил масла к обеду, – и то с четырьмя ошибками напишу. – И она расхохоталась, подмигивая Джону.

– Наша редакция, кстати, помещается в одном доме с квартирой Бородина. Я молиться готов на этого святого человека, – сказал Джон.

Эдна напряглась. Бородин был главным политическим советником партии Гоминьдан.

– А вы могли бы нас познакомить?

Джон покачал головой:

– Сейчас он в Пекине – на севере тоже полно работы. Подлый Чан Кайши воспользовался его отсутствием и арестовал нескольких советников из России. Он сказал, что вместо империалистов посадил себе на шею новых узурпаторов, которых интересуют их собственные цели, а не счастье китайского народа. Если бы Бородин не вмешался, союзу России и Гоминьдана пришел бы конец. Там все очень и очень ненадежно.

Эдна не верила своим ушам – в Шанхае ничего не знали об этом расколе.

– И что сделал Бородин? – осторожно спросила она.

– Это изумительный человек! – воскликнул Джон. – Он сказал Чан Кайши, что те люди действительно зарвались, и пообещал, что Москва пришлет новых советников, более профессиональных.

Пратт еще долго говорил о подкупающей внешности Бородина, о его неизлечимой малярии, которую тот переносит с невиданной стойкостью, о его большом опыте и политической мудрости…

«Ничего не поменялось, – думала Эдна. – Белые люди свято верят в то, что приведут Китай в Царствие Божье. Миссионеры, капиталисты, коммунисты – никакой разницы нет. Они приезжают в страну, объявляют себя вождями и воюют не столько за просвещение китайцев, сколько за то, чтобы другие просветители не покусились на их место».