Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Я звонила сестрам, Джона. Ни одна не берет трубку. В моей ситуации остается только предполагать, что отсутствие новостей уже само по себе хорошая новость.

Принесли заказ. Джона впился зубами в гамбургер, будто с марта голодал. Грейс ела без аппетита, задавалась вопросом: она привела Джону именно сюда, потому что здесь дешево, или в тайной надежде, что Бен нарисуется? На мысль о Бене живот отозвался спазмой. Вторая спазма стала реакцией на сам факт нахождения Грейс в баре всего через двое суток после того, как ее отца настиг сердечный приступ. Она потянулась к водке с содовой (заказанной на двоих – с подтекстом: «Видишь, какая я клевая! Угощайся»), подвинула стаканы на середину стола.

– Мой отец в больнице, вся семья с ним, а я притащилась в тот самый бар, где с парнем порвала, и собираюсь надраться сама и споить несовершеннолетнего. – Грейс закрыла глаза, прижалась лбом к столешнице, к незакругленному ее краю.

– Я просто не представлял, куда еще податься, – сказал Джона. – И я…

– Расслабься. – Грейс вытянула руку, коснулась запястья Джоны. Усвоила за эти два часа, что с младшими подобные нежности вполне допустимы. – Я очень рада, что ты здесь. Хоть ты и не говоришь, зачем приехал, и почему именно на папиной машине, и знают ли наши, где ты находишься.

– Так ты с парнем порвала, Грейс?

Она вздохнула. Джона в очередной раз перевел стрелки – а Грейс все равно: коктейль действует.

– Не то чтобы порвала. Мы и парой-то не были.

И Грейс, осовелая от недосыпа и водки, все рассказала.

– Слюнтяй твой Бен и трус в придачу, – подытожил Джона.

– Он пытался быть со мной честным. – Никогда Грейс не понимала этой мужской тенденции – хаять друг друга. – Какой же он трус?

– Ну извини. А с этим у тебя что? – Джона кивнул на бармена.

Бармен болтал с клиентом средних лет, заказавшим что-то крепкое и дорогущее, однако ошибиться было невозможно: взгляд бармена то и дело устремлялся к их кабинке.

– Ничего, – ответила Грейс и подвинула к Джоне стакан. Третий – или уже четвертый? Этого она не помнила. Время как-то странно себя вело: казалось, насчет отца мама звонила давным-давно.

– Как, ты сказала, его звать?

Грейс опять бросило в краску.

– Разве я сказала? Вроде бы Люк. А что?

Джона с хрустом разгрыз кубик льда:

– Ничего. Я так просто.

– Может, поговорим о том, что случилось? Мой отец в больнице…

Голос сорвался, к ужасу Грейс. И похоже, к ужасу Джоны – потому что он вдруг сел ровно.

– Я не виноват.

– Тебя никто и не обвиняет.

– То есть не совсем.

Грейс замерла, потому что по шее к затылку побежали мурашки.

– В каком смысле «не совсем»? Ты разве…

– Нельзя было его на дерево пускать – это во-первых. Я молодой, он старый. Куда ему лазать?

– Папа, сколько я себя помню, лазал на крышу – то подремонтировать, то гирлянду повесить. Как бы ты, интересно, запретил ему?

Грейс уставилась Джоне в лицо. Вот что, оказывается, чувствуют старшие сестры – то есть вот он, побочный эффект новой ее роли, – жалость. Бедный мальчик, запутался вконец, рос без близких и сейчас от семьи оторван. Да еще и угодил по милости Грейс в самую пучину ее личных неурядиц.

– Послушай, Джона. Мой папа… ему нравилось работать с тобой. Ему так хотелось. Потому что ему по душе… – Грейс осеклась, чуть не сказав «были», но все-таки пропустила этот глагол прошедшего времени. – Потому что папе по душе от силы шесть видов деятельности, и один из них – это общение с нами. – Тут Грейс прорвало. – Мои родители от тебя без ума. Папа просил тебя о помощи с пилением сучьев по той же причине, по какой когда-то просил меня сгребать граблями листья с дорожки. И причина эта – желание побыть вместе.

Небесно-синие глаза Джоны наполнились слезами.

– Да, я понимаю. Это… это все из-за собаки! Он вырвался, лабрадорище паршивый, а мне стремно стало, вот я лестницу и отпустил. А должен был держать.

Подозрение, воплощенное в мурашках, сменилось глубокой грустью.

– Джона, это не твоя вина. Это стечение обстоятельств. Даже если бы ты и держал лестницу, это не помогло бы. Не мог же ты ему под дерево подушек натаскать. И не забывай про сердечный приступ.

– Да нет же! Говорю, нельзя было пускать его на дерево! Совсем! Я бы и сам справился.

– Джона, я… Скажи, как он выглядел? – На предпоследнем слоге голос дрогнул. – Только без всяких…

– Плохо. Реально жуть.

Джона потупился, плечи ссутулил, руки втянул в рукава, и снова Грейс поймала себя на мысли, что имеет дело с маленьким мальчиком.

«Реально жуть» – это как? Лицо посиневшее, кровь хлещет? Вскрикнул папа или нет – и если вскрикнул, что это был за звук? Нет, невозможно. Чтобы папа, который с нею, с новорожденной Грейс, сидел подле измученной мамы; чтобы папа, который всегда мчался по первому зову, – чтобы он… Грейс закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов.

– Почему моим плевать, что я здесь одна торчу? Хоть бы кто-нибудь позвонил, поинтересовался: как я, что со мной? Почему вместо Венди или Вайолет ты сюда примчался? Только не обижайся – ты славный, но ты же несовершеннолетний! Они там что, не понимают – я папу больше всех на свете люблю, я к нему хочу!

– Мне очень жаль, – выдавил Джона.

– На самом деле я тебе рада, – сказала Грейс, чуть успокоившись. – Приятно, когда кто-то, кроме тебя самой, похож на твоих родных. Я тут совсем закисла в одиночестве.

– Считаешь, я лицом в вашу породу?

Грейс склонила голову набок – хотела чуть-чуть, но голова, тяжеленная от спиртного, практически легла ей на плечо.

– Ага. В смысле, ты не такой, как Уотт с Эли. На этих посмотришь – сразу видно, что Соренсоны. Но и в тебе есть что-то неоспоримо наше.

Прежде чем задать следующий вопрос, Джона долго сверлил взглядом столешницу:

– Тебе что-нибудь известно про моего отца?

И Грейс будто впервые поняла, насколько по-разному у них с Джоной работает восприятие. Одно дело – не знать, что сталось с твоим отцом, другое – вовсе не знать своего отца. Теперь вот Джона у нее спрашивает – нашел у кого, притом в такой период! Он действительно еще сосунок, а вот ей крупно повезло – в глобальном смысле.

– Был у Вайолет парень, –