Секунда между нами - Эмма Стил

Вытирая руки о полотенце, она говорит, не глядя на Дженн:

– Ну что, идем на улицу?

Дженн хочет что-то сказать, но понимает: момент упущен. Сегодня уже не стоит цепляться за эту нить разговора. Прежде чем уйти, Дженн снова смотрит, как Робби забавляется со Струаном. Мальчик хохочет как безумный, – сильные дядины руки раскручивают его все сильнее и сильнее, кажется, он вот-вот улетит в янтарное небо. Из-за этого мельтешения у нее начинает кружиться голова. Она прижимает пальцы ко лбу и на секунду закрывает глаза.

Восемь

2003

РОББИ

Голова гудит. Запах краски и растворимого кофе. На стене картины с закатами, на столиках и шкафах хаотично расставлены колючие растения. Прыщавые подростки толпятся в какой-то несуразной художественной студии. Я что, в школе? О, как же я ее ненавидел! Элитная тюрьма, заполненная привилегированными малолетками и учителями, которые меня терпеть не могли. «Постоянно срывает уроки, никого не слушает», – сказано обо мне в очередной гребаной докладной.

Это, видимо, школа Дженн. А вот и она, сидит у окна, напротив какого-то мальчишки. В отличие от остальных учеников, склонившихся над рисунками, Дженн смотрит сквозь большие окна на пушистые белые облака. Что с ней такое? Она как будто оцепенела. Так бывает, когда перед глазами все словно в тумане и ты уже не уверен, на что смотришь.

Нужно привлечь ее внимание.

Растормошить.

Но как? На том ужине я пытался схватить что-нибудь, и ничего не вышло.

Может, попробовать с чем-нибудь поменьше? О, вот! На столе сине-белый ластик. Получится ли? Делаю глубокий вдох и обхватываю ластик большим и указательным пальцами.

Давай, Робби, сосредоточься.

Я чувствую бархатистую поверхность ластика, сжимаю его пальцами, но поднять не могу. Нет контакта.

Оборачиваюсь на Дженн и прямо физически ощущаю, как внутри меня, словно метроном, тикают часики. Времени нет. Я должен разбудить ее и показать, что с нами происходит. И, если получится, попытаться вывернуть на другую полосу на том шоссе.

Снова хватаю ластик и думаю только о Дженн, сосредоточиваю на ней все свои мысли.

И я поднимаю его.

О господи, сработало! Если бы кто-нибудь сейчас увидел меня держащим ластик так, будто это золотой самородок, он бы решил, что я спятил. Но никто не может меня видеть, да и рано еще торжествовать.

Я бросаю ластик в Дженн, и она вздрагивает. Он попадает ей в затылок. Ура! Надеюсь, сейчас что-то произойдет, и мы снова окажемся в машине. Ничего. Я закрываю глаза.

Бесполезно.

Открыв глаза, я вижу, как Дженн поворачивается к кому-то позади нее и что-то шепчет. Вижу имя «Кэти», напечатанное темным шрифтом на карточке рядом. Волосы аккуратно заплетены в косу, перекинутую через плечо. Золотистая смуглая кожа, красивые карие глаза. И тут у меня в голове что-то щелкает. Ластик валяется на полу между ними. О нет! Она решила, будто это сделала Кэти!

Вдруг она говорит что-то Дженн одними губами. Похоже на «Что ты делаешь?». Разводит руками и улыбается. Дженн кивает, и обе снова склоняются над своими рисунками. Они рисуют портреты одноклассников, сидящих напротив. У Дженн, кстати, неплохо получается для ее возраста. Всегда забывал, что ее мама художница. Лицо на ее рисунке кажется мне смутно знакомым, что-то в нем цепляет меня. У мальчика напротив светлые, почти белые волосы, ярко-голубые глаза, он очень серьезен. Неужели это?..

– Итак, дети! – раздается голос из передней части студии. Невысокая женщина с вьющимися светлыми волосами смотрит на часы. – Урок окончен. Отложите карандаши.

По комнате прокатывается вздох облегчения. Дети убирают карандаши, откидываются на спинки стульев, вытягивают ноги. У тех, кто сидит сзади, лица нечеткие. Что, черт подери, все это значит?

А потом до меня доходит – ведь это ее воспоминание. Естественно, она всех не помнит. Четкие черты только у тех, кто был рядом с ней, – как будто она мысленно воссоздает их облик.

Я наблюдаю за Дженн. Она продолжает рисовать, и ее лицо выражает тревогу. Вдруг она с такой силой вдавливает карандаш в бумагу, что грифель начинает крошиться.

– Дженни, остановись, – говорит учительница из передней части класса, и Дженн поднимает глаза. Ее щеки горят.

Мальчик напротив пытается приободрить ее улыбкой. Она опускает взгляд и фокусируется на своем рисунке. Теперь я знаю, кто на нем изображен. Это Дункан – парень, с которым она встречалась до меня. Конечно, здесь он гораздо младше, но это точно он. Кстати, довольно симпатичный, хоть и бледный как моль.

Получается, она знала его со школы?

Учительница ходит по рядам, проверяет работы и останавливается рядом с Дженн с озабоченным видом.

– Дженни, задержись после урока, – спокойно говорит она и обращается к остальным ученикам: – Пожалуйста, оставьте работы на столах, я соберу их позже.

Когда она отходит, Дженн переглядывается с Кэти, которая одними губами спрашивает: «В чем дело?» Дженн только качает головой, в глазах – тревога.

Звенит звонок, ученики встают, надевают рюкзаки и выходят из студии. Помахав рукой, Кэти идет вслед за размытыми фигурами в белых рубашках и полосатых галстуках.

Дженн быстро подходит к учительскому столу, я отправляюсь за ней с чувством, будто мне тоже предстоит серьезный разговор.

– Садись, пожалуйста, – предлагает учительница, показывая Дженн на синий пластиковый стул. Она садится на свое место, и я снова улавливаю запах растворимого кофе, к которому примешался аромат мяты.

Дженн опускается на стул, прижимая к себе рюкзак.

– Извините, что не закончила вовремя… – начинает Дженн, – я просто отвлеклась и…

Учительница жестом прерывает ее:

– Нет, Дженни, я не об этом собиралась с тобой поговорить. Совсем не об этом. Не переживай за свой рисунок. Я просто хотела спросить: у тебя все в порядке?

Дженн нервничает, словно ее приперли к стенке.

– Я слышала про твоего папу, – медленно произносит учительница. – И представляю, как это… тяжело. И для тебя, и для твоей мамы.

Так вот в чем дело. Я никогда всерьез не задумывался о том, как Дженн перенесла уход отца. Просто я решил, что он был дерьмецом и без него всем стало только лучше. Но теперь, увидев все эти моменты из ее воспоминаний, я уже ни в чем не уверен.

– Как она?

Дженн хлопает глазами:

– Мама? Нормально.

– Нормально?

– Да. У нас все хорошо.

Учительница слегка нахмурилась. Я понимаю ее беспокойство. Порой, когда дело касается чего-то личного, Дженн как будто отгораживается от всех глухой стеной, – я никогда не понимал до конца почему.

– Твоя мама ведь преподает живопись в общественном центре?

Дженн кивает:

– Иногда.

Пауза.

– Ты всегда можешь со мной поговорить, если захочешь. Ты очень умная девочка, Дженни. И в грусти нет ничего плохого, но все должно быть в меру. Понимаешь? Когда тебе тринадцать, грустить в такой ситуации – абсолютно нормально.

– Вы о чем? – спрашивает Дженни. – В какой «такой» ситуации?

– Видишь ли… – начинает учительница, откашлявшись. – Когда кто-то из родителей уходит…

– Это совсем другое, – перебивает ее Дженн. – Он вернется.

Учительница ничего не отвечает. Она лишь вздыхает и в конце концов кивает. Что еще она могла сказать? «Нет, он никогда не вернется»?

– В любом случае, – наконец произносит она, – ты можешь отложить пока проект по Гауди, над которым сейчас работаешь.

– Он вам не нравится? – с тревогой спрашивает Дженн.

– Что ты, нет, наоборот! По-моему, он замечательный. Эскизы Саграда Фамилия технически выполнены великолепно, и ты очень хорошо подобрала цвета. Тебя папа научил?

Дженни сглатывает подступивший к горлу ком.

Так, секундочку. Гауди. Саграда Фамилия. Ее отец.

– Да, – говорит Дженн.

О боже.

Какой же я идиот.

Вот почему она так хотела посетить этот чертов собор. Я закрываю лицо руками, хотя меня сейчас все равно никто не видит. Он архитектор. У нее художественный проект. Наверняка они работали над ним вместе, пока он не ушел. Конечно, она хотела, чтобы я был с ней в тот день в Барселоне, а я просто тупо ее бросил. Как я тогда сказал? «Ничего особенного»?

Хотел бы я знать, о чем она думает в такие