После развода. Слепая любовь генерала - Полина Измайлова

Ее потом в кабинете кагором отпаивал.

Прижалась ко мне, я же реально думал — как дите…

А она голову подняла… Глаза такие, и губы, мягкие, податливые, и запах…

Ссадил с себя, коньяку маханул, отправил к хренам.

А потом… Снова защищать ее пришлось. И еще раз. Рыцарем себя ощутил. Она и смотрела как на рыцаря. И я…

Я тоже по-другому стал смотреть.

Заметил всё.

Не только глаза и губы.

Ноги от ушей, попка как орех, талия тонкая, грудочки…

Черт…

Сам не знаю, как эта отрава в меня проникла.

Тонкой струйкой вливалась, ядовитым туманом окутывала.

Мне бы, дураку старому, сразу пресечь. Отправить Алину эту хоть куда… Подальше. Пусть бы писарем в части, а не при мне в штабе. Всё проще.

С глаз долой…

Дома Лёля, ни о чем не подозревающая. Всё такая же. Моя. Родная.

До боли знакомая.

Изученная досконально.

Не скучная, нет, не в этом дело.

Привычная.

А Алина…

Запах ее, голосок, тело молодое.

Гибкое, стройное, упругое.

Я не трогал. Просто представлял.

Один раз опомнился с женой в постели. Понял, что не с Лёлей любовью занимаюсь, я же Алину вот только что, в мыслях, и так, и эдак…

Черт возьми.

А потом у нас с ней разговор вышел по душам.

— Матвей Алексеевич, я вас люблю. Так люблю… не могу ничего с собой сделать, с ума схожу… Помогите мне!

— Как я тебе помогу? — спросил, а у самого в голове колокол низкий гудел, разрываясь — беда, Матвей, беда, беги от нее, беги…

— Отправьте меня куда-нибудь. Сделайте так, чтобы я вас не видела. Не могу больше. Не могу…

Говорила, а сама ближе двигалась, ближе… на колени ко мне упала, целовала мое лицо, слезами заливаясь…

— Дурочка, какая же ты…

Не удержался. Впился поцелуем в ее губы.

А в голове уже в набат бьют — остановись, Сафонов! Тормози! Всё потеряешь!

— Матвей, любимый мой… хочу тебя, так хочу… твоей быть хочу, ничего больше не надо, возьми меня, сделай это, я девочка, хочу, чтобы ты первый, потом — будь что будет, не важно, но сейчас…

— Нет…

— Что?

— Нет…

Голос глухим был, сиплым. Это помню. Еле сдержался. Яйца в кулак сжав.

— Почему?

— Я женат, потому что…

— Это не важно, Матвей, мне не важно! Я не претендую, я…

— Это важно мне. Если я… если я буду свободен, будешь со мной?

— Что? Как? Ты… ты бросишь ее? Но… так нельзя…

Это она так сладко пела.

Нельзя.

Я и сам знал, что нельзя…

Вот только…

Только решился самую большую ошибку в жизни совершить.

Кретин.

— Оля, я хочу развод.

И глаза моей Лёльки, потухшие, мертвые.

И осознание — это я ее убил… я…

Глава 14

Сафонов

— Оль, я хочу развод.

Произнес, и тут же мысль — что я творю?

Что я, мать вашу растак, творю?

Зачем?

Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!

И тут же в голове голос…

— Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…

И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…

Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.

Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.

За дурь мою.

За блажь…

Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…

Всё это в голове — какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.

Черт…

Подхватываю на руки, тащу на кровать.

Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?

Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.

Хватает, чтобы осознать собственную подлость.

Не ошибку.

Увы, нет.

Подлость.

Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.

Испить из этого источника.

Познать ее.

Хочу. Очень хочу.

Но Лёля…

Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.

И я могу держать себя в руках.

Я могу!

Я должен.

Мужик я, в конце концов, или не мужик?

Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.

И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.

— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.

А она…

Не верит она.

Не верит. В глазах та же боль и пустота.

Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?

По глазам ее вижу — нет.

НЕТ!

Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.

Отмотать назад не получится.

Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто — проехали.

Или может?

Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!

Та, ради которой я возвращался!

И сейчас вот… подожди! Чуть-чуть подожди! И я вернусь!

Господи… о чем я? О чем я, идиот?

Это же не с войны ждать!

Не с передовой.

Не с фронта…

Это ждать, пока у мужика блажь из башки выветрится, пока он натешит свое эго, наиграется, настрадается.

Просто край.

Никогда так себя не чувствовал.

Да я никогда и не был таким.

Пустым.

Лживым.

Думающим одним местом.

Ведь… ведь это именно так!

Похоть это и блажь.

Больше ничего.

Я ведь не думал о том, как я с Алиной жить буду! Не думал, как с ней время проводить, как вместе завтракать, обедать, ужинать, говорить о чем? Как детей воспитывать. Как отдыхать. Что у нас общего?

Не думал.

Думал только о том, как ее…

Черт… паскудно как. Мерзко. Низко.

Трахать я ее хотел.

Банально трахать.

Попробовать на старости лет свежего, молодого тела.

Как будто у моей Лёли оно не такое…

Смотрю на жену, которая лежит, безразлично глядя в пустоту.

Красивая моя.

Нежная.

Верная.

Настоящая!

Которая не виновата, что мужик ее такой скотиной оказался.

Свежего мяса захотел?

А вот хрен тебе, Сафонов, а не свежее