Во власти греха - Ния Экс

— Он не водил за нос! — отец вскочил. — Он богобоязненный юноша! Он учится на священника!

— А Соня не собирается быть женой священника, — спокойно сказала мать. — И слава богу, знаешь ли. Ты видел, во что превратилась бы её жизнь? Вечные молитвы, посты, запреты? Она молодая, красивая, у неё другие интересы.

— Ольга! — отец растерянно смотрел на мать, на меня, снова на мать. — Ты её поддерживаешь?!

— Я её понимаю, — мать подошла ко мне и обняла за плечи. — Серёжа, ты бы хотел, чтобы твоя дочь вышла замуж за мужчину, который боится к ней прикоснуться? Чтобы она всю жизнь чувствовала себя грешницей только за то, что хочет своего благоверного?

Отец сел. Он смотрел на нас — мать и дочь, стоящих рядом, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. И, кажется, понимание.

— Я не хочу, чтобы она... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы она была несчастна.

— Вот и я не хочу, — мать прижала меня к себе. — Наша дочь заслуживает счастья. Настоящего. С хорошим мужчиной, который будет её хотеть и уважать. А Никита... Никита хочет только свою веру. Соня для него — искушение, а не любимая женщина.

Я смотрела на отца. Он молчал, опустив голову. Потом поднял глаза — и я увидела в них что-то новое. Не гнев, не разочарование. А что-то вроде... принятия. Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул и провёл рукой по моим волосам, как в детстве.

— Выросла ты, — сказал он. — Совсем выросла.

— Уже давно, пап.

— И... ты уже... — он замялся, покраснел. — Ну, с кем-то?

— Нет, — честно сказала я. — Не было никого. Только мысли.

— Слава богу, — выдохнул отец. — То есть... я не к тому, что... В общем, я хочу сказать...

— Серёжа, — мать спасла ситуацию. — Давай сначала пообедаем. Борщ стынет. А потом, если хочешь, спокойно поговорим. Без криков.

Отец кивнул. Я встала и пошла накрывать на стол, чувствуя, как дрожат руки. Разговор был выигран. Но какой ценой?

* * *

Обед прошёл в напряжённой тишине. Отец ковырялся в тарелке, мать наливала борщ, я сидела и смотрела в окно. После обеда отец ушёл в кабинет «поработать», а мать осталась со мной на кухне мыть посуду.

— Молодец, — тихо сказала она. — Держалась хорошо.

— Мам, он точно не убьёт меня?

— Не убьёт, — она улыбнулась. — Он просто испугался. Для него ты всегда была маленькой. А тут — взрослая жизнь, секс, презервативы... Это шок.

— Но он понял меня?

— Понял. Не сразу, но понял. Дай ему время.

— А что Никита? — спросила я. — Папа с ним общался?

— Папа ему позвонил, когда ехал домой, — мать вздохнула. — Сказал, что разберётся. Но после того, что ты сказала... я думаю, он перезвонит Никите и попросит его больше не лезть в нашу семью.

— Хорошо бы, — я вытерла тарелку. — Мам, а можно я сегодня вечером к Римме схожу? Надо отвлечься.

— К Римме? — мать посмотрела на меня. — Или на тусовку?

Я покраснела.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже молодая была, дочь, — мамуля усмехнулась. — Иди. Только не поздно. И будь осторожна.

— Мам, спасибо, — я обняла её. — Ты лучшая.

— Знаю, — она поцеловала меня в макушку. — Иди собирайся. Я папу займу чем-нибудь «взрослым»...

— Только предохраняйтесь, Бога ради!

* * *

Я поднялась к себе, закрыла дверь и рухнула на кровать. Руки всё ещё дрожали. Разговор с отцом вымотал меня больше, чем вся предыдущая неделя. Телефон пиликнул. Римма.

«Ну что, жива?»

«Жива. Папа приехал, был скандал. Но мать отбила.»

«Красава! Так что, идёшь на тусовку?»

Я посмотрела на чёрное платье, висящее на дверце шкафа.

«Иду. Заезжай в семь.»

«Буду! И оденься так, чтобы Греховный язык проглотил!»

Я сбросила телефон и уставилась в потолок. Греховный. Тот самый парень из парка. Который, возможно, видел, как я кончала под дубом. Который, возможно, и есть мой аноним.

— Нет, — сказала я себе. — Не думай об этом. Просто иди, отдохни, выпей, потанцуй. Забудь о Никите, о папе, об анониме. Просто будь собой. Той самой Соней, которая никого не боится.

Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с горящими глазами, растрёпанными волосами и решительным выражением лица.

— Сегодня, — сказала я своему отражению, — я перестану быть хорошей девочкой. Сегодня я буду той, кого хотят. Или умру.

Я скинула домашнюю одежду, надела чёрное кружево, короткое платье, туфли на каблуках. Макияж — стрелки, прозрачный блеск. Волосы — волнами на плечи. Духи — те самые, цветочные, с намёком.

— Греховный, сукин ты сын, — прошептала я, глядя на себя. — Если ты аноним — я тебя убью. Если ты не аноним — я тебя убью за то, что ты вообще родился на свет.

Я улыбнулась своему отражению. Злая, красивая, опасная улыбка. Внизу хлопнула входная дверь — это отец ушёл в гараж, наверное. Мать крикнула с кухни:

— Соня, чай будешь?

— Нет, мам! Я скоро ухожу!

Я накинула пальто, взяла клатч (в который едва влезли телефон, ключи, помада и один презерватив — на всякий случай, вдруг пригодится), и вышла в коридор.

Мать стояла у двери, смотрела на меня с улыбкой.

— Красивая какая, — сказала она. — Только не напивайся.

— Мам, я вообще не пью.

— Тогда тем более. Иди.

Я поцеловала её в щёку и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось. Внизу уже гудела Риммина машина — её старенький «Фольксваген», который она называла «ракетой».

В любом случае, назад пути не было. Я перестала быть хорошей девочкой.

Осталось стать счастливой.

* * *

Римма ждала в машине, сверкая глазами.

— Ну чего батёк?

— Переваривает, — я пристегнулась. — Погнали.

Дом Алины Ковальчук оказался в элитном районе — трехэтажный особняк с панорамными окнами, подсветкой в саду и машинами на подъезде, от которых у Риммы случился микроинсульт.

— Это «Порше», а это «Мерседес»... Сонька, мы точно по адресу?

— Мы по адресу, куда нас позвали, — я поправила платье и вышла из машины. — Не ссы.

Внутри дом оказался еще круче: огромная гостиная с лепниной на потолке, мраморные полы, дизайнерская мебель, которую, судя по всему, готовили к неизбежному краху — по периметру расставлены пластиковые стаканчики, на дорогих столах пятна от вина, кто-то уже успел уронить чипсы на белый ковер. Музыка гремела так, что вибрировали стены.

Народу было много. Мелькали знакомые лица: Варя с филфака, вечно пьяная в стельку, уже успела потерять туфельку и теперь ходила в одном носке. Паша с экономического — тот самый,