Эта сука, серая мышь - Ника Сафронова

– Ну-ка, убери руки, дохлятина! Кому сказано!.. Вот так… Работаю, переводами занимаюсь. У меня же два языка: английский и немецкий. Ну вот. Так что работаю в основном дома, но зато сразу на три компании. Очень удобно. Еще и на сына время остается.

– Боже мой! Бедная моя! Когда же ты все успеваешь?

– Жить-то надо, Поленька!

– А где Славик? Спит уже?

– Спит. Я его рано укладываю. В девять часов, как штык.

– Небось вымахал за два года, не узнать!

– Да не знаю, в классе-то он самый маленький из мальчишек. – При упоминании о сыне Зоины глаза сделались влажными (наверное, это у нас семейное). – Ой, не представляю, как он останется! Он ведь, кроме меня, никого не признает.

– Ну, он же взрослый уже. Должен понимать.

– Да не переживай, Зоя! Будет у нас как сыр в масле кататься, – пообещала Дорохова, которая, размяв картофель вилкой, надеялась, что все будут думать, что часть его она уже съела.

– Только на тебя и надежда, – бледно улыбнулась сестра. – В школу его не забывайте отводить. И читать побольше заставляйте. А то он круглые сутки только мультики смотрит.

– Да он у меня к твоей выписке всю «Войну и мир» прочтет и к «Отверженным» приступит.

Зоя прокашлялась:

– Это ты меня на сколько же упекаешь? Как графа Монтекристо, что ли?

– Ни-ни-ни! – запротестовала Оксанка. – Ни в коем случае! Я здесь столько не выдержу! Кончу как Анна Каренина. Ну а если кроме шуток, то давай, Зоя, выпьем, чтобы у тебя все прошло благополучно. Чтобы ты как можно скорей оказалась дома. И чтобы мы не обманули твоих ожиданий.

– Давайте, девочки мои хорошие! Спасибо вам, что приехали.

Мы чокнулись бокалами с вкуснейшим вишневым вином собственноручного Зонного приготовления. Выпили все, включая бабусю, которая на Оксанкин тост одобрительно пожевала губами.

Потом разговор плавно переключился на наше дорожное происшествие. Дорохова рассказывала о нем, как о забавнейшем случае, словно ничего более смешного с ней за всю жизнь не приключалось.

Вот схлопотала бы сама по физиономии, глядишь, меньше выступала бы!

– …А эта кошелка еще сама ему окно открывает… Она, наверное, думала, он ей сейчас предложение руки и сердца делать будет. Или, по крайней мере, деньгами отдаст. Не тут-то было! Он ей как звезданет промеж глаз! У меня у самой чуть голова не отлетела рикошетом…

И тут бабуся, до сего момента не проронившая ни звука, вдруг задвигалась на своем плетеном стульчике.

– Эх, девоньки! Что ж вы у меня такие несчастливые, все горести к себе притягиваете? Нешто так и будем теперь до конца века дедовы грехи замаливать?

– Да ладно тебе! Опять ты за свое! – напустилась на нее Зоя. – Хоть Полине-то голову не забивай! И так уже вся семья повернута на этой истории.

– А я не знаю! – заступилась я за бабусю. – Мне интересно послушать, что за история!

– Ну и напрасно! – У Зои от возбуждения вспыхнули на щеках пунцовые пятнышки. – Зная тебя, я уверена, будешь потом обдумывать! Не сможешь пропустить это мимо ушей!

И что бы потом ни произошло, будешь говорить: «Ага, это проклятие виновато!»…

– Какое проклятие? – окончательно запуталась я. Бабуся вскинула к лицу сухонькие ладошки и немного помассировала лоб, как бы собираясь с мыслями.

– Давнишняя это история, внученька. Шестьдесят лет уж крест на себе носим…

– Ну все, завелась! – Зоя, скомкав, швырнула на стол льняную салфетку и принялась агрессивно собирать посуду.

Бабуся же сидела, словно перенесясь мыслями в другую эпоху. Прикрыв глаза, она пошамкала немного губами и начала:

– Шел тогда сорок пятый год. Тяжелое было время. Война как-никак прокатилась. Полсела как языком слизало. Что ни дом, то похоронка. И я одна с двумя малыми девками на руках – твоей мамой да Зоюшкиной мамой. Тонечка-то та постарше, ей к семи было. А Раечка – совсем кроха, четырех еще не исполнилось. А на селе радость великая – война закончилась! И вот я все жду не дождусь, когда муж с фронта вернется. Знала, что живой, сердце чуяло…

Бабуся рассказывала. А у меня как наяву проносились картинки.

Вот молодой лейтенант возвращается с фронта, везет с собой… жену не жену, любовницу не любовницу. Молодая, влюбленная, носит под сердцем его ребенка. На поле брани жизнь ему спасла – больше километра его, оглушенного, на себе тащила. Медсестричка. Леночка.

Эшелоны. Составы. Пересадки. Отчий дом с каждой березой все ближе, с каждым верстовым столбом, с каждой проносящейся деревушкой. А дома законная жена ждет с двумя дочерьми. Что им скажешь? Как объяснишь?

Ночью, пока Леночка спит – ее, брюхатую, пустили на полку, – лейтенант выскакивает на маленьком полустанке. Минута, не больше – и вот уж состав стучит колесами дальше. Вот уже и исчез. Бог с ней совсем! Пусть уезжает!

Леночка и уехала.

Просыпается поутру – а ее любимого уже и след простыл. Ищет, зовет. Да разве ж в этой толчее разберешь?

Сошла на перроне. Думала, может, и он догадается? Все-таки простора побольше. Прошла до конца, а назад в состав не поспела.

Кругом ни души. Какой-то угольный склад. Надо идти за составом. На следующей остановке они уже обязательно встретятся!

Идет Леночка по путям, за живот держится. Чует, сейчас рожать начнет. Уж и вода по ногам потекла. Подхватила она живот и бежать. К людям поближе.

Хорошо на ту пору мужики из лесу хворост возили. Подсадили ее к себе на телегу и галопом в город. В приемное акушерское отделение.

Только Леночка все равно умерла. Время тогда такое было. Тяжелое…

Бабуся замолчала. А мы с Оксанкой, не сговариваясь, взяли по салфетке и принялись сморкаться. Не знаю, как Дороховой – она-то, может, все эксперименты ставила, – а мне было Леночку жалко.

Наплакавшись вволю, я спросила бабусю:

– Про какое же проклятие ты говорила?

Она с удивлением шевельнула косматой бровью.

– А вы думаете, такая-то подлость да не аукнется? Э-э, девоньки вы мои милые, грех-то какой! Я, когда узнала, поехала туда. Думала, хоть чем откуплюсь. Ребеночка себе заберу. Сама воспитывать стану. Да какое там! Уже прибрал кто-то мальчонку… Мальчик у них родился. В детском доме Гришенькой Безруковым окрестили. Видно, рождался тяжело, ручку ему при рождении отняли.

– А откуда же, бабушка, ты узнала про все это?

– Так дед мне сам как-то с пьяных глаз и сознался. Царствие ему небесное, гадюке окаянной!.. Опомнился, вишь, поехал к ней. Хотел хоть проститься по-человечески. А ее уж и в живых нет, сердешной. – Бабуся помолчала. – Знала я… с самого того дня знала, что не будет нам отныне покоя. И как в воду глядела! Ровнехонько через год после того случая дед в реке утонул. А ведь всю жизнь как рыба в воде. Но то ладно, то по заслугам. А за что же он дочку-то мою Тонечку на тот свет утянул? А мне такое увечье?