Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от крика, — то забирай. Забирай эту Лейлу. Можешь прямо сейчас идти утешать ее. Можешь жениться на ней, расплодить десяток таких же фарфоровых детей. Куклами я никогда не интересовался. Они красивые, спору нет. У них правильные черты, идеальные локоны и голоса, настроенные на нужную тональность. Но внутри — опилки. Мне нужна женщина. Настоящая. Живая. Та, от которой искры летят. Та, которая не боится мне в лицо сказать, что я идиот и самодур. Понимаешь? Та, которая спасает жизни, пока мы, боевые маги, их калечим. Та, что стоит на полигоне под градом моих заклинаний, когда я промахиваюсь, и даже не вздрагивает, потому что верит в мою защиту. А Лейла — статуэтка из дорогой лавки. Красивая оболочка.

Он сделал паузу, наклоняясь ближе. Нос к носу. Лайам смотрел прямо в душу и видел там лишь серую, чавкающую грязь.

— Но ты тоже не получишь Лейлу, — добавил он почти шепотом. — Даже если она упадет в твои объятия от горя. Ты вообще никому не интересен. Дело не в титулах и не в деньгах. Ты — завистливая, мелочная душонка. Ты — червь, который жрет чужое счастье, потому что не способен слепить свое. Ты не умеешь созидать. Ты умеешь только пакостить. Ты разрушил то, что я строил с такой осторожностью. Растоптал.

Он резко разжал пальцы. Не оттолкнул — именно отпустил, брезгливо, словно выкинул мусор.

Тело парня мешком рухнуло вниз, сползло по стене. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. По его подбородку стекала струйка слюны, смешанная с кровью из прокушенной губы.

Лайам посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни капли сочувствия. Только бескрайнее, космическое презрение, смешанное с усталостью.

— Слушай меня внимательно, — произнес он, поправляя манжеты. Голос его снова стал ровным, официальным. — Ты сейчас встанешь и уберешься отсюда. Если ты приблизишься к Эйре ближе чем на сто метров, если ты посмотришь на нее косо, если ты, упаси боги, скажешь хоть слово о ней или попытаешься ей навредить еще раз… — Лайам сделал шаг назад, и пламя в камине за его спиной взметнулось вверх, отражаясь в его зрачках. — Я тебя уничтожу. Это не метафора. Я использую все ресурсы моего Дома, все свои магические способности, все связи. Я сотру тебя в порошок. И мне будет плевать на исключение, на трибунал и на твою жалкую жизнь. Ты понял меня?

Парень судорожно закивал головой, не в силах вымолвить ни слова. От него пахло страхом — резко, кисло, по́том и мочой.

Лайам развернулся и вышел. Мундир трещал на плечах от напряжения мышц. Спина была прямой, как клинок. За его спиной в гостиной сгустилась тишина, нарушаемая лишь жалкими всхлипами Кевина.

Башню боевого факультета продувало всеми ветрами. Это было самое высокое строение в Академии, мрачное и величественное, с узкими окнами-бойницами и вечно гудящими от потоков воздуха коридорами.

Райана он нашел в одной из смотровых ниш на седьмом этаже. Тот сидел на широком каменном подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел в ночное небо. В руке он лениво крутил незажженную сигарету — простую, без магических примесей, пахнущую сухим табаком и вишней. Райан не курил, говорил, что бережет легкие для бега, но сигареты вертел постоянно. Это успокаивало нервы.

Луна за окном была огромной, медово-желтой, заливавшей силуэт Райана призрачным светом.

— Она знает, — сказал Лайам от двери.

Голос его дрогнул, сорвался. Он больше не мог держать лицо. Перед Райаном маски были не нужны. Два слова, но они вместили в себя всю катастрофу, весь крах его личной вселенной. Они прозвучали как приговор, зачитанный палачом.

Райан даже не обернулся. Только пальцы, крутившие сигарету, замерли на секунду.

— Про спор, — продолжил Лайам, входя внутрь и прислоняясь спиной к холодной кладке стены. — Про дурацкое пари. Про всё. Она слышала разговор. Слышала, как я не отрицал. Она решила, что наш танец, наш разговор, каждое мое прикосновение — это был розыгрыш.

Райан медленно кивнул, убирая сигарету за ухо.

— Я слышал, — произнес он своим обычным, чуть насмешливым тоном, который сейчас звучал трагично. — Пол-Академии уже гудит, как растревоженный улей. Сплетни расходятся быстрее чумы. Я предупреждал тебя насчет всего и особенно твоего друга.

— Я не думал, что он…

— И что ты с ним сделал?

— Приложил об стену. Дал ему шанс почувствовать себя букашкой.

— Надеюсь, достаточно сильно.

— Достаточно, чтобы он обгадился от страха, — без тени хвастовства ответил Лайам. — Но это не вернет ее.

Они замолчали. Тишина была густой, прерываемой лишь воем февральского ветра за окном. Стекла дребезжали в свинцовых переплетах, и этот звон походил на похоронный колокольчик. Где-то в глубине замка пробили часы — низкий, утробный бой. Два часа ночи. Время, когда ведьмы выходят на шабаш, а сердца разбиваются вдребезги.

— Райан, — голос Лайама сел. Он смотрел в пол, на стертые тысячами ног плиты. — Ты должен ей рассказать. Ты — ее брат. Тебе она поверит. Расскажи, как все было на самом деле. Что я, как дурак, просто не знал, как к ней подступиться, и использовал это как предлог. Что я… — он сглотнул колючий ком, — люблю ее до умопомрачения.

Райан спрыгнул с подоконника. Звук его шагов эхом разнесся по пустой башне. Он встал напротив Лайама — такой же высокий, такой же широкоплечий, но с печатью мудрой печали на лице. Он покачал головой. Медленно, обреченно.

— Не могу.

— Почему⁈ — Лайам рванулся вперед, и в его крике было столько отчаяния, что даже пламя свечи в углу испуганно метнулось. — Трус⁈ Боишься влезать в наши дрязги⁈

— Потому что она моя сестра! — резко оборвал его Райан. Его голос, всегда спокойный и расслабленный, зазвенел металлом. — И я знаю Эйру. Я знаю ее уже много лет. Не тебе мне рассказывать о ее упрямстве! Если я сейчас, ночью, приду к ней, постучу в дверь и скажу: «Сестренка, послушай старшего брата, тот спор был глупой шуткой, Лайам весь вечер сверкал глазами, потому что он тебя любит, дурочка», — как ты думаешь, что будет?

Лайам молчал, тяжело дыша.

— А будет вот что, — продолжил Райан, чеканя слова. — Она посмотрит на меня своими огромными глазищами, в которых будет пустота, и скажет: «Ты с ним заодно. Ты покрываешь друга. Вы, боевые маги, всегда друг друга прикрываете, а девушки для вас — просто развлечение». Она вычеркнет и меня. Понимаешь? Я останусь для нее не братом, а соучастником. Ей сейчас больно так, что она не различает