Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Эйра. — Его голос прозвучал надтреснуто, он сорвался на полуслове. Он отлепился от стены, но не сделал шага навстречу, уважая границы, которые сам же и уничтожил. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что один только вид меня вызывает у тебя тошноту. Но… пожалуйста. Дай мне одну минуту. Шестьдесят секунд. Я прошу не ради себя. Ради тебя. Ради нас… точнее, ради того, что могло бы быть. Я расскажу тебе всё. Без лжи. Без уловок. Всё, что ты захочешь знать.

Я замерла. Моя ладонь, сжимавшая ремешок сумки, побледнела от напряжения. Я подняла на него взгляд и позволила себе — впервые за эти дни — посмотреть по-настоящему. Не сквозь, не мимо, а прямо в эти серые омуты. Я увидела там не просто муку. Я увидела бездну. Человека, который стоит на краю и понимает, что единственная рука, которая могла бы его спасти, только что толкнула его в пропасть. И в этой бездне я увидела отражение своей собственной боли. Это было так невыносимо, так мучительно, что у меня перехватило дыхание. Что-то в груди дрогнуло, треснула та самая ледяная корка, которой я так старательно покрывала свое сердце. Я ненавидела его за эту трещину.

— Одна минута, — произнесла я сухо, и мой голос эхом разнесся по пустому каменному коридору.

Он выдохнул. Этот звук был полон такого невероятного, почти животного облегчения, что у меня защипало в носу. Он провел дрожащей рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Спор… — начал он и запнулся, потому что само это слово, казалось, обжигало ему язык. — Спор был идиотской, ребяческой, трусливой ошибкой. Я заключил его не потому, что хотел унизить тебя или развлечься. Я заключил его, потому что боялся. До усрачки боялся, Эйра. Ты была… неприступной. Идеальной. Ты смотрела сквозь меня, и каждый твой ледяной взгляд был как пощечина. Я думал, что у такого, как я, у парня с репутацией бабника и повесы, нет ни единого шанса просто подойти к тебе и сказать: «Привет, ты мне нравишься». Ты бы посмеялась надо мной или, что еще хуже, просто не заметила. Спор был щитом. Дурацким, бумажным щитом, за которым я спрятал свою трусость. Он был предлогом. Самым идиотским предлогом из всех возможных.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова лились потоком, словно он боялся, что я не дослушаю. Его глаза горели, он пытался достучаться до меня, вбить каждое слово в мою голову.

— Но всё, что было потом, Эйра, — его голос упал до шепота, и в нем зазвучала такая интимная, обнаженная мольба, — всё, что случилось после первого поцелуя… это было по-настоящему. Каждое мое слово. Каждый взгляд. Каждое чертово прикосновение. Я не играл. Я забыл о споре на следующий же день после того, как ты впервые улыбнулась мне. Настоящей улыбкой. Я нырял в это чувство с головой, я тонул в тебе, и мне это нравилось. Ты стала моим наваждением. Не спором, не целью, а смыслом. Я…

— Минута истекла, — перебила я его. Голос был ровным, как линия на кардиографе мертвеца.

Он осекся. Слова, готовые сорваться с его губ, замерли, превратившись в тишину. Пламя надежды, которое только что разгоралось в его серых глазах, с невероятной, трагической быстротой погасло, оставив после себя только холодный пепел. Он смотрел на меня, и его лицо разрушалось на моих глазах, как падает карточный домик.

— Эйра… — прошелестел он, и это было уже не имя, а стон.

— Ты заключил пари на меня, — повторила я, чеканя каждое слово, словно выбивая его на могильной плите наших отношений. — Ты использовал мои чувства, чтобы выиграть у моего брата. Всё остальное — лирика, Лайам. Красивая, жалостливая лирика, которая не меняет сути фактов. Ты сделал из меня разменную монету.

— Но это не так! — Его крик сорвался внезапно, громко, и эхо разнесло его по всему коридору. В его голосе больше не было мольбы, было отчаяние раненого зверя, который бьется в капкане. — Ты же чувствовала это! Вот здесь! — Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. — Ты же отвечала на мои поцелуи! Твои губы не лгали мне! Твое тело не лгало! Ты была счастлива со мной, я знаю! Я видел это в твоих глазах каждую секунду! Это не могло быть ложью! Это не может быть уничтожено из-за дурацкой формальности в начале!

Я молчала. Вот оно. Самое страшное. Он был чертовски прав. Я чувствовала. Я таяла в его руках, как воск в огне. Я отвечала на его поцелуи с такой страстью, которая пугала меня саму. Я была счастлива. Так по-настоящему, так всепоглощающе счастлива, как никогда в жизни. И именно поэтому правда о пари превратила это счастье в яд, который сейчас разъедал меня изнутри. Он апеллировал к моему сердцу, но обращался к тому, что сам же и убил.

— Прости, — прошептала я. Слова были тусклыми, мертвыми. — Я не могу тебе верить. Мое сердце больше не имеет права голоса. Оно банкрот.

Я развернулась и пошла. Каждый шаг давался с невероятным трудом, ноги были ватными. И сквозь гул крови в ушах я услышала за спиной звук, от которого моя душа свернулась в клубок. Глухой, полный бессильной ярости и отчаяния удар кулаком в каменную стену. Хруст. Сдавленный стон боли — не физической, гораздо более глубокой. Я не обернулась. Я не имела права. Иначе я бы бросилась к нему, упала в его объятия и простила всё. А я не могла простить. Это было бы окончательным предательством самой себя.

К четвергу моя жизнь превратилась в фарс. Они объединились. Райан и Лайам. Два человека, которых я когда-то любила больше всего на свете, теперь стояли плечом к плечу в проходе столовой, перегородив его, как двое караульных у врат ада. Я остановилась, пораженная этим зрелищем. Оба были мятые, взъерошенные, с горящими, решительными глазами. Вид у них был такой, будто они заключили временное перемирие перед лицом еще большей катастрофы. И эта катастрофа — я.

Я скрестила руки на груди, пытаясь защититься от их общей энергетики, которая давила на меня.

— Это что, засада? — спросила я тоном, в котором пыталась сохранить яд, но получилась лишь горькая ирония. — Брат и бывший возлюбленный объединились в группу по интересам? Трогательно.

— Да, — честно ответил Райан, и голос его