Там, где пожирают темные сердца - Виктория Холлидей

Я вдыхаю:

— Похоже, да.

Стыд просачивается в кровь, пока перед глазами расплывчато мелькают обрывки той ночи в баре «У Джо».

Я была пьяна.

Настолько пьяна, что почти ничего не помню из нашей встречи.

Я бы не стала его целовать, в этом я уверена. Я целовалась с мальчишками из школы и каждый раз оставалась настолько равнодушной, что вообще перестала понимать, зачем это нужно. Но то, как он держал меня за руку сегодня в церкви… в этом было что-то знакомое.

Господи, пожалуйста, лучше бы я его не трогала.

Щеки заливает жар, пока я смотрю на мужчину, которому суждено стать моим деверем.

— Прости, если я вела себя… как-то не так. У меня был тяжелый день…

— И полное ведро алкоголя, — обрывает он. Голос острый, и в словах нет ни намека на улыбку, только осуждение. Он и не думает опровергать, что я была неподобающей. А значит…

О боже.

Лицо пылает.

— Мы… эм… Я… мы…? — Я даже не понимаю, что пытаюсь спросить. Я ведь вообще не знаю, как вести себя с мужчиной открыто.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Плечи у него такие же широкие, как и рост внушительный. Ему не составит труда сломать меня пополам, и, судя по его взгляду, он вполне может захотеть это сделать.

— Мы поговорили, — говорит он. — И все.

Облегчение накрывает меня с головой, ноги становятся ватными, и я хватаюсь за край стола, чтобы не пошатнуться. Но в его лице есть что-то… обиженное. Или даже злое.

— Ладно, — выдавливаю я улыбку, но она тут же сходит на нет, когда он делает шаг в мою сторону.

Он наклоняет голову, и его губы едва касаются заколки у моего виска. По позвоночнику скользит холодная дрожь. Шепот мягкий, почти нежный, в резком контрасте с тем, что он говорит.

— Если ты так ненавидишь насилие, зачем выходишь за самого жестокого человека в Нью-Йорке?

Я отшатываюсь на шаг и смотрю на него. А потом делаю то, что совсем на меня не похоже.

Я смеюсь.

Его глаза сужаются.

Когда я говорю, голос звучит низко и глухо от горечи:

— Ты думаешь, у меня есть выбор?

Я не знаю, что на меня нашло, быть настолько откровенной с человеком, который, возможно, ближе к моему жениху, чем кто-либо в этом мире. Но вместо того чтобы испытывать страх, что, по логике, я и должна чувствовать в такой момент, я ощущаю… свободу.

Его лоб разглаживается, и уголок рта чуть дергается в улыбке, которую он тут же стирает большим пальцем.

— А я-то думал, ты окажешься такой же, как все.

Сердце грохочет в грудной клетке. Что это вообще должно значить?

— Ты добралась домой нормально?

Смена темы сбивает с толку, будто меня дернули за шею.

— Да. Добралась нормально. Спасибо.

Проходит несколько долгих секунд, и он не двигается. От жара его взгляда становится почти невыносимо. Его пиджак натянулся там, где руки засунуты глубоко в карманы, и в складке блеснул металл. Он вооружен, но почему-то меня это тревожит меньше, чем должно бы.

— Когда ты познакомилась с моим братом?

Я выпрямляюсь.

— Сегодня. В церкви, после службы.

Его глаза чуть расширяются.

— Ты познакомилась с ним только сегодня?

— За пару секунд до того, как он представил меня тебе, если быть точной.

Его челюсть ходит из стороны в сторону. Пауза затягивается до неловкости, и я вынуждена отвести взгляд. Но когда он склоняется ближе и хрипло шепчет, я не могу не расслышать:

— Значит, первой ты встретила меня.

Я поворачиваю голову и вижу, что он смотрит на меня. Его глаза почти черные. Губы сами собой приоткрываются, когда по спине пробегает дрожь.

Сера врывается в пространство между нами:

— Уф, прости меня, Трил.

Не замечая напряжения, которое только что разрезала как ножом, она скользит взглядом по буфетному столу:

— А где вся еда?

Кристиано прочищает горло:

— Прошу прощения. Похоже, моя семья съела почти все.

Сера вздрагивает, будто только сейчас заметила его присутствие, и отскакивает, прижимаясь ко мне спиной:

— О боже, я ничего такого не имела в виду! Это же еда, да? В смысле... она для того и существует.

Он ее игнорирует. Его внимание сосредоточено на мне, тяжелое, почти ощутимое.

— Поздравляю, мисс Кастеллано. Желаю тебе и моему брату всего счастья на свете.

Сердце грохочет, пока он уходит. Я не могу поверить, что только что сказала. По сути, я призналась, что выхожу за его брата не по собственной воле, а потому что так хотят другие. И что хуже всего, он ни словом не дал понять, что сохранит это в тайне. Если раньше я просто нервничала, то теперь меня парализует от тревоги.

— Боже, тут или ты ешь, или тебя сожрут. Как думаешь, Папа разрешит нам взять пиццу по дороге домой? — говорит Сера, пока Кристиано исчезает в толпе.

Я пододвигаю к ней свою тарелку:

— Забирай. Я не голодна.

Она с надеждой смотрит на меня:

— Точно? Невесте надо есть.

— Уверена, Аллегра только рада бы, если я вообще не ела до самой свадьбы. — Да и вряд ли с этим будут проблемы, учитывая, что стоит мне закрыть глаза и представить сцену в церкви, как аппетит пропадает навсегда.

Сера зачерпывает вилкой пасту и с набитым ртом пожимает плечами в знак согласия.

Пока она ест, я осматриваю зал. Особо ничего не изменилось. Скандинавские куклы Барби все так же сидят в своем углу, мужчины в черных костюмах выстроились вдоль стен и заняли половину зала, а моя маленькая семья держится рядом со стеклянными дверьми, ведущими к садовой террасе.

Внезапно я ощущаю странное желание присоединиться к ним. Мне хочется, чтобы они встали вокруг меня защитным кольцом и дали понять: будет свадьба или нет, но они рядом.

Мой взгляд цепляется за Папу. Морщины на лбу прорезаны глубоко, и, хоть руки у него небрежно засунуты в карманы, руки напряжены. Ему ничуть не спокойнее, чем мне. Я чувствую, как груз всей этой ситуации оседает у меня в животе. Будущее нашей семьи теперь на моих плечах. Я обязана сделать все, чтобы это сработало.

Выпрямив спину, я стараюсь не замечать любопытных взглядов других скорбящих и возвращаюсь, пусть и временно, обратно, в круг.

После нескольких часов фальшивых улыбок, остаточного похмелья от вчерашнего и кошмара сегодняшнего дня я чувствую себя выжатой досуха.

— Мы скоро уйдем? — скулит Бэмби, и мне хочется ее обнять за то, что она озвучила то, за что меня бы точно отчитали.