Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт

— Что делать? — пищу, пытаясь отряхнуть сено с джинсов. Бесполезно. Я выгляжу так, будто меня пожевала и выплюнула корова.

— Сиди здесь. Не дыши, — быстро натягивает футболку, проводит рукой по волосам и спускается по лестнице с таким видом, будто просто зашёл в сарай за косой.

Слышу, как скрипит дверь.

— Чего орёшь с утра, Матвеич? — Клим держится на удивление спокойно. Даже слишком.

— А чего ж не орать-то! Гляжу — «Михалыч» твой в поле ночует, как сирота безродный. Понял, завяз в раскисшей глине. Взял свой, приехал тянуть. Думал, утоп ты, что ли, в канаве. Сердце-то не железное, ядрёна вошь!

— Не утоп. Пережидал грозу, да заснул.

Замираю на сеновале, превратившись в слух. Каждое слово долетает до меня. Пульс бьётся так громко, что, кажется, его слышно на улице.

— Заснул? Прям тут, в сарае? Один? — в голосе деда Захара слышится недоверие.

— А с кем ещё? С медведями?

Пауза. Молюсь всем богам маркетинга, чтобы дед поверил и ушёл. Пыль от сена, которое мы только что разметали, щекочет нос, и я отчаянно морщусь, пытаясь подавить предательский позыв.

Не помогает.

— Апчхи! — не полноценный чих. Жалкий, писклявый звук, который издаёт котёнок. Но в утренней тишине сарая он гремит канонадой.

Замираю, и внизу тоже наступает гробовая тишина, словно все задержали дыхание вместе со мной.

— Климка… А это что за мышь у тебя там на сеновале пищит? — голос деда Захара становится тихим и вкрадчивым. Клим молчит. Я слышу, как он тяжело вздыхает. Этот вздох говорит мне больше, чем слова: «Финита ля комедия».

— Матвеич, иди домой, а?

— Не, ну ты погляди на него! Он меня домой отправляет! Я, может, помочь шёл, а он тут… с мышами хороводится! А ну, показывай, что за зверь!

Закрываю лицо руками. Полный и окончательный провал.

— Света. Спускайся, — устало и обречённо доносится снизу голос Клима.

Спускаюсь, словно застуканный на месте преступления кот. Пытаюсь сделать независимое лицо, но, кажется, у меня на щеке отпечатался узор его футболки, а из волос торчит соломинка антенной для связи с космосом. Дед Захар смотрит на меня так, будто я — главный приз в лотерее «Поймай городскую в стоге сена».

Он медленно обводит взглядом меня, растрёпанную, в сенной трухе, в мужской рубашке поверх мятой футболки, потом переводит взгляд на Клима, тоже помятого и явно не выспавшегося, и дед Захар смачно сплёвывает на землю.

— Так вот ты где, добрый молодец, застрял… Поня-а-атно. Не в грязи, значит, завяз, а в делах амурных. Весь в отца! Тот тоже вокруг своей Настёны круги нарезал, пока грозой в стогу не прижало.

Моё лицо полыхает. Кажется, если на меня сейчас плеснуть водой, я зашиплю.

— Мы… это… тут... пережидали, — лепечу, понимая всю абсурдность ситуации.

— Вижу, вижу, как пережидали. Плодотворно. Ну, любоваться-то на вас хорошо, а дело делать надо. Я трос прихватил. Цепляй своего «Михалыча», вытянем.

Они действуют слаженно, без лишних слов, и я стою посреди этого мужского мира тросов, сцепок и коротких команд как забытый реквизит на чужих съёмках. Двигатели взревывают, зелёный гигант выбирается из грязевого плена, и операция завершается с той деловой простотой, которая делает чудеса обыденностью.

— Ну, бывайте, голубки! А я, пожалуй, поеду… Галке в магазине расскажу, что тракторист нашёлся в целости и сохранности, — с этими словами он забирается в свой синий тракторок, машет нам рукой и, кряхтя, уезжает, оставляя за собой шлейф триумфа и дизельного выхлопа.

Мы с Климом остаёмся одни. Вокруг — только поля и тяжёлый воздух недосказанности.

— Садись, — коротко бросает, кивая на кабину «Михалыча».

Дорога до моего дома проходит в молчании, которое не в силах заглушить даже рёв трактора, который останавливается у моей калитки.

— Спасибо, — бормочу, не глядя на него, и тянусь к ручке двери.

— Стой, — его слова заставляют меня замереть. Поворачиваю голову. Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде нет ни насмешки, ни злости. Только какая-то тяжёлая усталость. — Бойлер починить надо.

Клим достаёт из-за сиденья небольшую картонную коробку и увесистый ящик с инструментами. Голова отказывается обрабатывать информацию. После всего, что произошло, он собирается чинить мой водонагреватель? Правда?

— Не надо, я… я потом…

— Надо, — открывает дверь кабины, отрезая возражения. — А то будешь мыться холодной водой. Пошли, — выходит первым, не оставляя мне выбора.

Плетусь за ним, словно приговорённая. В доме он сразу проходит в коморку, где стоит несчастный бойлер.

— Может, кофе? Или чаю? — предлагаю, просто чтобы заполнить пустоту.

Он оборачивается, и его брови медленно ползут вверх, пока он оглядывает меня с головы до ног. Невольно опускаю взгляд на себя: одежда помята и измазана, в волосах запутались соломинки, а лицо, судя по всему, выглядит так, будто я провела ночь в схватке с сеновалом и проиграла. На его лице тоже красуются разводы грязи, но почему-то на нём они выглядят как боевая раскраска, а на мне, наверное, как последствия катастрофы.

— Кофе? — переспрашивает с лёгкой иронией. — Сначала — дело. Иди сюда. Поможешь.

Помочь ему? Сомнительное предложение. Захожу в тесную коморку. Он уже стоит на коленях перед бойлером.

— Свети.

Включаю фонарик на телефоне и направляю луч на хитросплетение проводов. Его большие, сильные руки, которые вчера так уверенно лежали на моей талии, сейчас с удивительной ловкостью управляются с мелкими гайками. Не могу отвести взгляд.

— Ключ на двенадцать, — бросает он, не глядя на меня.

Я лихорадочно роюсь в его ящике. Двенадцать? Это который? Вытаскиваю первый попавшийся.

— Пятнадцать.

Вытаскиваю другой.

— Десять.

Клим на секунду замирает, закрывает глаза и медленно выдыхает через нос — человек, медитирующий, чтобы не сорваться.

— Света, двенадцать. Он между ними.

Мои скулы пылают, когда подаю ему нужный ключ, и наши пальцы на секунду соприкасаются, заставляя меня отдёрнуть руку молниеносно. Чтобы дотянуться до какой-то дальней гайки, он придвигается ближе, и я оказываюсь зажатой между стеной и его спиной в каком-то человеко-бойлерном сэндвиче. Его широкие плечи почти касаются моего подбородка, а я чувствую тепло его тела, машинное масло на коже и тот самый неуловимый аромат мужчины, который уже впитался в мою память.

— Готово, — наконец выпрямляется. — Открой воду.

Пулей вылетаю из коморки и поворачиваю вентиль. Слышится шипение, потом журчание. Клим щелкает тумблером, и на бойлере загорается красная лампочка.

— Греет. Через полчаса будет горячая.

Он собирает инструменты, и работа окончена. Сейчас он уйдёт, а что потом?

Провожаю его до калитки, где он ставит ящик на землю, и мы стоим друг напротив друга под тяжестью очередной неловкой паузы.

— Спасибо.