Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

она тихо, но так, что я всё равно услышала. Ветер дул в мою сторону, и каждое слово долетало до меня, ясное и отчётливое. — Вообще-то есть один кандидат. Совершенно замечательный кандидат. Тот, кто точно сделает вашу дочку счастливой. Тот, кто не бросит её в беде. Тот, кто будет носить её на руках и боготворить каждый день. И, что немаловажно, его семья вам прекрасно известна. Достаточно известна, чтобы вы могли не сомневаться в его честности, порядочности и положении в обществе.

Я резко, как от удара током, повернулась и посмотрела на Лайама. Он шёл в нескольких шагах позади — не рядом со мной, но и не слишком далеко, — и, встретив мой ошеломлённый, вопросительный взгляд, поднял руки в защитном жесте. Точнее, попытался изобразить этот жест, но получилось у него это так комично, так по-мальчишески, что у меня внутри всё перевернулось.

— Я тут ни при чём, — прошептал он одними губами, и в его глазах плясали смешинки. — Это всё мама! Клянусь, это полностью её инициатива!

— Конечно, ни при чём! — выдохнула я и, не думая, не контролируя себя, шагнула к нему. А потом, не сдержавшись, стукнула его кулаком в грудь. Сильно. Так, что костяшки пальцев заныли. — Твоя мама просто так это сказала? Вот просто так, да? Сама? Ни с того ни с сего? Без твоей подсказки, без твоих намёков, без твоего многозначительного молчания?

— Клянусь! — он снова поднял руки, но теперь уже не в защитном жесте, а скорее в жесте капитуляции. — Я ничего ей не говорил! Ну… почти ничего. Возможно, она что-то заметила. Возможно, она догадалась. Ты же знаешь мою маму — она видит людей насквозь!

— Врёшь! — я ударила ещё раз, теперь уже в плечо. Кулак отскочил от твёрдых, как камень, мышц. Он даже не пошатнулся, только улыбнулся шире, и от этой улыбки у меня подогнулись колени.

— Не вру!

— Врёшь! — я продолжала колотить его в грудь, но с каждым ударом сил у меня становилось всё меньше, а смех — нервный, счастливый, освобождающий — подступал всё ближе. На губах сама собой расцветала улыбка, широкая, настоящая, та, которую я не носила уже целую вечность.

Лайам вдруг поймал мои руки. Его пальцы — тёплые, сильные, шершавые от тренировок с мечом — сомкнулись на моих запястьях. Не больно, но крепко. Так крепко, что вырваться было невозможно. Да я и не пыталась. Он притянул меня к себе — одним плавным, властным движением, — и я оказалась в кольце его рук. Мои ладони упёрлись в его грудь, и сквозь плотную ткань парадного мундира я почувствовала, как бьётся его сердце. Оно колотилось — быстро, сильно, взволнованно, — и этот ритм, этот живой, горячий ритм, казалось, проникал сквозь мои ладони, через мои вены, прямо в мою собственную, только начавшую оттаивать душу.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Мир остановился. Нет, не так — МИР ЗАМЕР. Вселенная сделала вдох и задержала дыхание. Звёзды над головой, те самые равнодушные, далёкие звёзды, застыли на своих местах, перестав мерцать. Ветер, который только что играл с полами наших плащей, затих, будто прислушиваясь. Даже кареты, и те, кажется, перестали поскрипывать рессорами. Не было ничего — только он, только я, только эти три слова, повисшие в воздухе между нами, как драгоценный, светящийся кристалл.

— Что? — прошептала я, глядя в его глаза и чувствуя, как земля медленно, величественно уходит из-под ног. В его зрачках отражались звёзды — или, может быть, это мои собственные глаза сияли так ярко, что в них можно было увидеть целое небо?

— Я люблю тебя, Эйра Тайл, — повторил он, и его голос звучал глухо, низко, проникновенно. Так говорят о чём-то сокровенном. Так говорят правду — ту правду, которую невозможно больше держать в себе. — Я люблю тебя с тех пор, как ты впервые посмотрела на меня так, будто я — пустое место. Помнишь? В библиотеке вашего дома. Ты окинула меня взглядом с головы до ног и сказала: «Вы мне мешаете. Отойдите». И я отошёл. И с того момента не мог отойти. Не мог перестать о тебе думать. Не мог выкинуть тебя из головы. Я люблю тебя с тех пор, как ты начала учить меня целительству и ругала за каждую ошибку, за каждую неточность, за каждый неверный жест. Ты была такой строгой, такой требовательной, такой… божественно прекрасной в своей сосредоточенности. Я специально делал ошибки, чтобы ты подошла, поправила мою руку, заглянула через плечо и сказала: «Ну кто же так делает, ap'Шайн?». Я люблю тебя с тех пор, как ты стояла на полигоне, раненая, уставшая, едва держащаяся на ногах, и лечила моих ребят, одного за другим, не думая о себе, не жалуясь, не прося помощи. Ты была бледная, как полотно, но твои руки не дрожали, и ты спасла троих. И я понял тогда — вот она, женщина, ради которой я готов умереть. Женщина, ради которой я готов жить. Я люблю тебя. И я знаю, что я идиот. Знаю, что я полный, безнадёжный, непроходимый идиот. Знаю, что должен был сказать это раньше. Месяц назад. Год назад. В тот самый вечер в саду. Но я боялся. Боялся, что ты меня отвергнешь. Боялся, что ты видишь во мне только самовлюблённого болвана, который заключил на тебя это дурацкое, идиотское пари. Я знаю, что натворил. Но я говорю сейчас — здесь, сейчас, перед тобой, перед твоей семьёй, перед своей семьёй. Я люблю тебя, Эйра. И если ты дашь мне шанс — хотя бы крошечный, хотя бы призрачный, хотя бы самый малый шанс, — я проведу всю свою оставшуюся жизнь, доказывая, что достоин тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри — там, глубоко под сердцем, где ещё совсем недавно была только пустота, только лёд, только боль — разливается тепло. Оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку тела. Горячее. Живое. Настоящее. Тепло, которое я запретила себе чувствовать. Тепло, в котором я себе отказывала. Тепло, которое теперь грозило захлестнуть меня с головой, и я не хотела ему сопротивляться.

— Ты идиот, — прошептала я, и мой голос дрогнул.

— Знаю, — кивнул он, не отпуская моих рук, не отводя взгляда.

— Ты безнадёжный, самовлюблённый, невыносимый идиот.

— Знаю. Всё так.

— И ты заключил пари на меня. На меня, Лайам! Ты поставил на кон мои чувства!

— Знаю, — его голос упал до шёпота, и в нём была такая боль, такое искреннее раскаяние,