Гончар из Заречья - Анна Рогачева

Потом подхватили мужики – низко, густо, так, что задрожала земля. А когда все устали, Пышкин поднялся из-за стола, оглядел гостей, и запел.

Он пел про Волгу, про степь, про то, как тоскует сердце по дому, и у женщин наворачивались слёзы, а мужики сидели, не шевелясь, боясь проронить слово, чтобы не нарушить момент волшебства. Как стихла последняя нота, народ смог выплеснуть эмоции, благодаря за песню. Выдержав натиск, Пышкин, прополоскав горло и переведя дух, глянул на Огнеславу, которая сидела, подперев щёку рукой, и улыбнулся.

– Не споёшь ли со мной, уважаемая? – Он подошёл к Огнеславе.

Она величаво поднялась, вышла из-за стола и поклонилась, встав рядом с Пышкиным. Они запели, и её грудной, бархатный голос вплёлся в его бас так красиво, что дед Макар, который уже успел приложиться к медовухе, выронил кружку из рук.

– Ах, какая женщина... – протянул он мечтательно.

Они пели про ту любовь, что не спрашивает, когда прийти, не торгуется и не выбирает. Про ту любовь, что приходит, когда её не ждут. В сплетении их голосов было что-то древнее, первородное, что заставляло людей хвататься за сердце.

Когда они закончили, тишину вокруг можно было пить.

Пышкин поклонился Огнеславе, как только отзвенела последняя нота. – Век не забуду, матушка, такого со мной отродясь не бывало!

Огнеслава, глядя на него сверху вниз и бросила с ленцой: Ну, уважаемый, не захваливай, и ты петь горазд, меня аж за душу взяло!

– А пляски где?

Народ словно ждал команды. Дед Макар пустился вприсядку, выкидывая такие коленца, что Марьяна хваталась за голову от смеха. Демьян кружил Анфису, Архип водил в хороводе Клавдию, а Марк не отходил от Светланы, то и дело пускаясь вокруг неё вприсядку, подражая Деду Макару, от чего Светлана заливисто хохотала.

Зоя приметила, что всё больше людей объединяются в пары, заигрывают друг с другом, переглядываются, смущаясь. Многие ребята из строительной бригады Игната остались в Заречье, присмотрев симпатичных вдовушек, и она, глядя на них, думала, что сезон свадеб только начинается.

Детвора носилась по двору, путаясь под ногами у взрослых. Ярик, которого Архип посадил на плечи, теперь чувствовал себя настоящим великаном, ведь оттуда, сверху, всё казалось другим – и столы, заваленные вкусностями, и нарядные женщины, и мама, которая сейчас стояла у крыльца в своём бирюзовом платье, такая красивая, что ему хотелось, чтобы она всегда была такой нарядной и красивой.

– Мам! Гляди! Я выше всех! – кричал он, размахивая руками, а потом, спрыгнув на землю, подбежал к Ваньке и Климке, и, сияя, выпалил: – Теперь у меня папа есть! Настоящий! Дядя Глеб, он теперь не дядя, а папа, мой папа!

На что Ванька заявил, что он и так знал, а Климка только хлопал глазами и улыбался.

Алёнушка, которую Марьяна нарядила в новое платье с голубыми лентами, всё никак не могла собой налюбоваться, она теперь казалась себе совсем взрослой, почти как Зоя, только без кики.

Она шепнула Майе, что, когда вырастет, у неё будет такое же платье, и даже лучше, чтобы все ахали.

Майя, поправляя своё не менее красивое платье ярко-зелёного цвета, сшитое Светланой специально к свадьбе, важно кивала, а маленькая Лида, держась за подол Алёнкиного платья, смотрела на Зою такими глазами, словно та была не человеком, а волшебницей и шепнула сестре:

– А она теперь княжна настоящая, всамделишная? И Алёна, подумав, ответила:

– Теперь да.

Зоя чувствовала себя так, словно смотрит на себя со стороны – на эту молодую женщину в бирюзовом платье, с высокими косами, уложенными под кику. На любимого мужчину, который то и дело подкармливает её, а она совсем не чувствует голода, как наливает ей в кружку взвар, хотя она ещё и половины не выпила. Глеб делал это так буднично, словно всю жизнь только и делал, что заботился о ней. Она поймала себя на том, что ловит каждое его движение, каждый взгляд, который он бросает на неё. И от этих взглядов неё перехватывало дыхание.

За соседним столом Клим что-то кричал, Анфиса хохотала, дед Макар отплясывал у мангала, но для них будто наступила своя, отдельная тишина. Глеб наклонился, поправил выбившуюся прядь у её виска, пальцы задержались на щеке, и она, не удержавшись, легонько, почти невесомо