Развод. Зона любви - Ульяна Соболева

— Теперь ты не просто под моей крышей.

Она смотрит прямо в глаза, и в этом взгляде — не предложение, а факт, приговор, без права отказаться.

— Только сунься куда без моего ведома! Ты мне нужна!

Я глотаю воздух, горло перехватывает напряжением, но даже если бы я захотела спорить — не могу.

— Одевайся. В лазарет нельзя. Сама тебя обработаю.

* * *

Натягиваю халат.

Лариса хватает меня за локоть, я еле держусь на ногах, но она ведёт меня вперёд, не сбавляя шага.

Мы выходим в коридор, и охранницы даже не пытаются что-то сказать.

Будто это просто обычное недоразумение.

Мы выходим в коридор, и воздух кажется мне холоднее, чем в душевой. Или это я замерзаю изнутри, чувствуя, как кровь липнет к коже, как дрожь пробегает по телу. Лариса ведёт меня уверенным шагом, сжимая мой локоть крепко, но не жёстко. Я держусь, я не дам им увидеть слабость.

Но стоило нам сделать всего несколько шагов, как коридор вдруг оживает.

Резкий голос.

— Стоять!

Две другие охранницы. Хмурые, напряжённые.

Я едва успеваю повернуть голову, когда одна из них резко хватает меня за другую руку, выдёргивая из хватки Ларисы.

— Брагина, на выход. Начальник требует немедленно.

Я пытаюсь вырваться, но рука охранницы сжимает меня намертво.

Лариса замирает.

Она щурится, её лицо не меняется, но я чувствую, как атмосфера вокруг натягивается, как тонкая нить перед разрывом.

— Не вовремя, девочки, — Лариса улыбается, но в её голосе нет ни капли тепла. — Брагина сейчас не в форме. Видите? Немного… потрепалась.

Охранница даже не моргает.

— Приказ. Немедленно.

Лариса медлит. Доли секунды.

И я понимаю, она не хочет меня отдавать.

Но делает шаг назад, чуть приподнимая руки, показывая, что не будет вмешиваться.

— Ох уж эти приказы…

Она смотрит прямо в мои глаза.

— Потом поговорим, Брагина.

Я ничего не успеваю сказать.

Меня ведут вперёд, жёстко, быстро, не позволяя замедлить шаг.

Пол под ногами плывёт, порез саднит, но это не самое страшное.

Самое страшное — я знаю, к кому меня ведут. И я не знаю, что будет дальше.

Я вхожу в кабинет, и воздух сразу становится другим — плотным, напряжённым, насыщенным им.

Он стоит у окна, спиной ко мне, руки заложены за спину. И даже так, не глядя, он кажется сильнее, больше, опаснее всех мужчин, которых я знала.

Горин поворачивается, и я ловлю себя на том, что замираю.

Это ловушка.

Я в ней сгорю.

Я впервые ощущаю это так остро.

Он не молод, но это не делает его слабее. Наоборот. Его лицо — резкое, резкое во всём: скулы, вырезанные, как лезвием, угловатая линия подбородка, хищная посадка глаз. Серо-синие, холодные, но с чем-то другим, глубже, темнее — подавленная ярость, голод, скрытая под слоем железного контроля. Он красив не юношеской красотой. А взрослой, зрелой, опасной. Такой, что разрывает тебя изнутри.

Плечи широкие, спина прямая, руки сильные, в напряжении.

Я знаю, он раздражён.

Я знаю, он злится.

Но он молчит, а от этого только страшнее.

Я хочу отвернуться, разорвать этот контакт, этот момент. Но не могу. Он смотрит, будто уже забрал меня. Будто это вопрос времени. Будто эта война уже проиграна.

Я глубоко вдыхаю, заставляю себя заговорить первой.

— Вызывали, начальник?

Он медленно наклоняет голову, продолжая смотреть так, что у меня внутри что-то сжимается.

Я стою перед ним, и мне холодно. Не от боли, не от усталости, не от леденящего воздуха в кабинете — от него. От этой тишины, натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.

Горин напротив, мрачный, напряжённый, тяжёлый, как гроза перед разрядом. Челюсть ходит, скулы заострились, на скулах перекатываются желваки. Его глаза — серо-синие, тёмные, как буря, прожигают меня насквозь.

Он резко открывает ящик, достаёт аптечку и ставит передо мной так, что баночка антисептика подпрыгивает.

— Сними халат.

Я замираю, внутри всё сжимается.

— Что?

— Сними, Брагина. Будем обрабатывать рану.

Он говорит это так же спокойно, как отдаёт приказы охранникам. Твёрдо, уверенно. Не прося. Требуя.

Я встречаю его взгляд.

Он ждёт.

Не моргает, не двигается.

Я чувствую, как в нём что-то закипает.

Но он держит себя в руках. Пока.

— Я сделаю это сама.

— Сделаешь так, что завтра подохнешь от заражения.

Я сжимаю губы.

Он ждёт.

Я не двигаюсь.

Горин выдыхает резко, будто сдерживает желание просто схватить меня и сделать по-своему. И вдруг он опускается на одно колено.

Я дёргаюсь, но он уже поймал край халата, собрал его в кулак, резким движением сдвинул вверх, обнажая мой бок. Видны голая нога, край простых белых трусов. Мне стыдно, щеки пылают. Я чувствую, как по коже пробегает холод, потом жар.

Его пальцы — горячие, грубые, наглые.

Я не могу дышать.

— Не дури, Брагина.

Голос низкий, хриплый, сорванный.

Близко. Слишком.

Горин не смотрит мне в лицо, он смотрит на рану, но я чувствую — он ощущает всё.

Я стискиваю зубы.

Он касается меня.

Проводит пальцами по коже.

Жжёт.

Я не знаю, это от антисептика или от него.

Я слышу своё дыхание — тяжёлое, сбитое, но я не подам вида.

— Терпишь?

Я смотрю вниз, мои волосы падают вперёд, скрывают лицо.

— Я умею терпеть.

Он молчит.

И вдруг хватает меня за талию и усаживает на край стола.

Мои ноги касаются его бёдер, дыхание сбивается окончательно.

Я чувствую его.

Твёрдого. Обжигающего. Держущего меня так, будто я могу упасть, но он не даст.

Он смотрит.

В его глазах голод.

Настоящий, сырой, обжигающий, мужской. Его крылья носа трепещут, дыхание тяжёлое, взгляд скользит по моему телу. Я хочу сказать ему, чтобы он отстранился.

Но слова застревают в горле, когда он нагибается к моей ране.

Я замираю. Горячее дыхание касается кожи. А потом его губы.

Медленно.

Тёпло.

Я вздрагиваю, внутри всё переворачивается, разрывает меня на части. Я чувствую, как он чуть задерживается. Как он вдыхает меня.

Как борется сам с собой.

Как не хочет останавливаться.

Чёрт.

Чёрт, что он делает?!

— Не надо.

Но голос выходит тихий, ломкий, слабый.

И он слышит это. Я собираю последние силы и резко отталкиваю его.

Горин поднимает голову медленно. Наши взгляды сталкиваются.

Он дышит тяжело.

Его руки всё ещё на моих бёдрах.

Он не хочет отпускать.

Я чувствую это.

И он тоже.

Я вижу это в его глазах.

В этой голодной, безумной, животной ярости.

Но он сдерживается.

Едва.

Я дышу так же тяжело.

Но не от страха.

От него.

— Я