Развод. Зона любви - Ульяна Соболева

Как его дыхание обожгло меня.

Как его губы скользнули по коже — мимолётно, но так, что у меня внутри всё перевернулось.

Как меня прострелило дрожью. Тогда я оттолкнула его. Но сейчас, когда темнота поглощает меня, тело вспоминает иначе.

Вспоминает его взгляд.

Глухой, наполненный чем-то тёмным, чем-то, что жжёт сильнее прикосновений.

Его губы.

Его руки.

Его запах.

Чистый, резкий, с примесью табака и чего-то острого, чего-то настолько мужского, что от него горит кожа. Я сжимаю руки в кулаки. Мне нужно вытолкнуть эти мысли. Они неправильные. Опасные. Но я больше не могу их контролировать.

Потому что это не было насилием. Это было чем-то другим. И это пугает меня сильнее, чем угроза Кобры.

Сильнее, чем сама тюрьма.

Потому что я в ловушке.

Не здесь.

В нём.

— Чё замерла, Барыня? — голос Ларисы выдергивает меня из мыслей, как ледяной ветер.

Я вздрагиваю, моргаю, но не поворачиваю головы.

— Сплю.

Она коротко смеётся, глухо, чуть хрипло.

— Да ладно. — Пауза, и я уже знаю, что дальше будет удар. Не по лицу — по гордости. — О начальнике мечтаешь?

Я поворачиваюсь к ней слишком резко, слишком быстро. Ошибка.

Лариса щурится, сжимая в зубах сигарету, улыбается — как кошка, которая только что вытащила мышь из норы.

— С хера мне о нём мечтать? — отвечаю ровно, но чувствую, что выдала себя.

— А вот это не мне решать. Это тебе решать.

Я молчу. Она затягивается, выпускает дым медленно, смакуя.

— Ты думаешь, я слепая? Я ж баба, Барыня, а не дура. Как он на тебя смотрит — я такие взгляды видела.

Я сжимаю губы.

— Как?

Лариса ухмыляется.

— Как на ту, кого хочет.

Я отворачиваюсь.

— Бред.

— Ну-ну.

Я не вижу её лица, но чувствую — она смотрит, оценивает, делает выводы.

— Ты ж взрослая, Барыня. Понимаешь, что с таким раскладом лучше либо бежать, либо брать своё.

Я сжимаю пальцы в кулак.

— Мне ничего не надо.

— Лжёшь.

Я не отвечаю.

Потому что боюсь, что она права.

* * *

Я захожу в кабинет, и воздух будто сгущается. Здесь всегда холоднее, чем в коридоре, даже стены кажутся серее, как будто всё здесь создано для того, чтобы ломать людей. Я уже готовлюсь к его взгляду — тяжёлому, оценивающему, холодному. Готовлюсь к сухим вопросам, к приказам, к очередному давлению. Но всё не так.

Владимир сидит за столом, бумаги перед ним, но он не смотрит в них. Он смотрит на меня.

Глаза серо-синие, глубокие, будто скрывают что-то большее, чем он позволяет показать. В них напряжение, скрытая буря, но ещё что-то, что я не могу сразу разобрать. Он не отводит взгляд. Я чувствую это кожей. Он изучает меня, дольше, чем обычно.

Я замираю.

Этот взгляд цепляет, разрывает мою защиту, проникает слишком глубоко.

— Подойдите, Брагина.

Его голос низкий, ровный, но не такой, как обычно. В нём нет жёсткости, нет приказа, но есть что-то ещё — странное, пугающее.

Я приближаюсь, останавливаюсь у стола.

Он медленно, с каким-то почти ленивым движением, откладывает бумаги в сторону, сцепляет пальцы в замок, долго молчит.

А потом говорит.

— Я изучил ваше дело.

Я сжимаю пальцы, замираю, но не подаю виду. Сердце пропускает удар, потом ещё один, бьётся глухо, отзываясь в висках.

Он наклоняется чуть ближе, взгляд твёрдый, уверенный, разрубающий меня на части.

— Вы невиновны, Брагина.

Я перестаю дышать.

Слова доходят до меня с запозданием, как сквозь вату. "Вы невиновны, Брагина." Я слышу их, понимаю их смысл, но они не вжимаются в реальность, не цепляются за сознание. Как будто это ошибка. Как будто он оговорился. Как будто это не для меня. Я смотрю на него, но не вижу. Голова гудит, тело будто не моё, лёгкие сжаты так, что я забываю, как дышать. Он сказал это. Он сказал то, чего я даже не смела ждать. То, что я так давно хотела услышать, но уже не верила, что услышу.

Я привыкла. Привыкла к тому, что никто не верит. Что в глазах людей я — преступница, аферистка, мошенница, женщина, которая сама загнала себя в это дерьмо. Привыкла, что правда — это не то, что я знаю, а то, что записано в протоколе, одобрено судом, подтверждено печатями. Привыкла, что никто не будет спасать. Что даже если я буду кричать, меня никто не услышит.

Но сейчас. Сейчас эти слова разбивают во мне что-то тёмное, тяжёлое, сросшееся с костями. Я чувствую, как губы дрожат, как пальцы впиваются в колени, сжимая ткань халата. В груди что-то сдавливает, больно, слишком больно, так, что хочется согнуться пополам, но я держусь. Воздуха не хватает, я сглатываю, но в горле ком, от которого не избавиться.

И вдруг я понимаю, что слёзы уже подступили к глазам.

Чёрт. Нет.

Я резко отворачиваюсь, стискиваю зубы, ненавижу себя за эту слабость. Я не могу заплакать. Не перед ним. Не перед этим человеком, который всегда смотрел на меня с холодной отстранённостью. Я слышу, как он двигается, и вдруг осознаю, что он уже рядом.

Я не слышала, как он подошёл. Не чувствовала, как сократилось расстояние между нами. Просто вдруг понимаю, что его тепло слишком близко, что оно пробивается сквозь одежду, разливается по воздуху, давит, окружает меня. Я не вижу его лица, не смотрю на него, но знаю — он стоит почти вплотную.

Он не говорит ничего.

Не произносит глупых слов утешения. Не даёт пустых обещаний.

Просто стоит рядом.

И от этого мне становится ещё хуже.

Потому что я чувствую его. Чувствую, как он смотрит. Чувствую, что он видит мою дрожь, мой сжатый до боли рот, мои кулаки, стиснутые так, что ногти впиваются в ладони. Чувствую, что он понимает.

И я ненавижу его за это.

Потому что я слишком давно не чувствовала, как это — когда рядом кто-то, кто не предаёт.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. В этом взгляде нет холодности начальника, нет отстранённой строгости, к которой я привыкла. Там что-то другое. Опасное. Затягивающее. Что-то, от чего внутри пробегает дрожь, от чего хочется отвернуться, но я не могу. Его серо-синие глаза — глубже, темнее, чем обычно, и в них слишком много того, чего я не должна там видеть. Не должна ощущать. Но ощущаю.

Я замираю.

Он не отводит глаз.

Я чувствую, как между нами натягивается невидимая нить, слишком тонкая, слишком хрупкая, но уже неразрывная. Это длится всего секунду, но за эту