Неизвестный сталкер - Райт Далия

Но, как эти проклятые блёстки, всё обречено исчезнуть вслед за ней.

Медленно всё — каждая прядь его волос, пойманная щёткой, каждый отпечаток пальца на экране телевизора, каждая частичка её ДНК, которая ещё пропитывала наши стены… — всё в конце концов испарилось, оставив нас лицом к суровой правде её смерти и причиняя ещё большую пытку тем, кто остался.

Я кладу фотографию на место и вздыхаю, ложась на её кровать. Немного смотрю в потолок и считаю светящиеся наклейки в виде звёздочек. Поскольку на дворе день, они просто жёлтые. Тот же самый жёлтый, что у фар, врезавшихся в машину той ночью.

Я моргаю, чтобы отогнать эти воспоминания. Но они навязываются в моей голове, не отпуская и поглощая меня по мере того, как я уставляюсь на эти звёзды. И хотя шрам давно зарубцевался, надрез на моём лице снова начинает болеть; при воспоминании об аварии в мозгу появляется воображаемая боль.

Образы расплывчатые, тёмные и с красноватым оттенком. Я помню запах бензина, крови и гари. Помню ощущение, будто лицо горит, а тело оцепенело. Я звонил Картеру и Элли — и никто не ответил. Но я понял: какой-то автомобилист-преступник только что врезался в нас, и машина перевернулась.

В хаосе я услышал, как кто-то подошёл. Я увидел, как он наклонился к моему окну и заглянул внутрь машины. У меня были кровь в глазах, но я ослеплённо увидел его ожерелье, отражавшее свет пламени и разбитых фар, когда он наклонился надо мной.

Военный жетон.

Всё было смазано, кадры сливались, но этот момент врезался в мою память.

Каждая цифра, каждая буква… своего рода средство выживания.

Потом мой взгляд встретился с его. Чёрный. Стеклянный. Насмешливый.

Я пытался говорить. Звать на помощь. Сделать что-нибудь. Что угодно. Умолять — ради сестры, ради Картера, которые не отвечали. Губы шевелились, но ничего не выходило.

Я потерял сознание.

Элли умерла.

Картер умер.

Я быстро понял, что этот ублюдок скрылся, бросив меня с ещё тёплыми телами моей младшей сестры и лучшего друга.

Воспоминания об аварии похожи на сон, который всё время ускользает. Но я никогда не забыл лицо этого подонка. Ни имя на его жетоне.

Его имя.

Нам так и не удалось найти того, кто сбил нас. Дорога была сельской, камер не было. Ни свидетелей. Я месяцами лежал прикованным к постели, пытаясь разыскать его в соцсетях, найти адрес, хоть что-то — что угодно.

Ничего.

Но у меня было его имя. У меня было его лицо. По военному жетону у меня был его номер по службе, и я знал, что он служил в армии США.

Я ничего не сказал в полицию. Я хотел заняться этим сам. Забрать у него что-нибудь в ответ. По крайней мере это.

После того как я встал после ранений, я пошёл в армию. Я хотел любой ценой его найти и сломать, как он сломал моё тело и мою семью.

Я пробыл там очень долго, но найти его не удалось.

Он ушёл из армии.

Я пообещал себе, что в тот день, когда я его найду — а этот день настанет, — я его убью.

* * *

Я провёл послеобеденное время, слежу за ней по центру Чикаго.

Плохая привычка, которую я приобрёл.

Проводил её у берегов озера Мичиган, затем вдоль реки Чикаго до места между Мэдисон и Кинзи-стрит, где она ждала захода солнца.

Chicagohenge.

Именно это она пришла посмотреть. Два раза в году, в марте и в сентябре, солнце идеально выстраивается по линиям улиц восток-запад в Чикаго. Её взгляд не отрывался от красно-оранжевого сияния, отражавшегося в небоскрёбах и заливавшего весь город. А я думал только о ней и о рыжеватых отблесках, которые закат давал её каштановым локонам.

После того как она насладилась зрелищем, она задержалась в центре города до тех пор, пока не остались одни попойки и барыги в тёмных углах и на причалах метро.

Дурочка.

К счастью, мы одни на платформе той линии, на которой она собирается ехать.

Но мне никак не слиться с толпой. Мне приходится прятаться за автоматом с закусками и напитками в нескольких метрах, чтобы она меня не заметила. Я часто подлавливал её на том, что она неожиданно оглядывается по сторонам, как будто в поисках чего-то.

Или кого-то.

В последние дни она всё время настороже, но сегодня вечером кажется довольно спокойной. Уже за полночь, и на одном из информационных табло указан интервал до следующего состава.

Я бросаю быстрый взгляд.

Ещё две минуты до того, как поезд остановится на станции и отправится в район Хайд-Парк.

Она беззаботно тыкает в телефон, перенося вес с ноги на ногу — наверное, под музыку в наушниках. Она не обращает внимания на окружение. Практически не замечает потенциальной опасности.

Дважды дура.

Я чувствую, как плечи напрягаются от такого наблюдения, и вздыхаю.

В тот же момент из конца туннеля доносится глухой гул, и платформа слегка дрожит. Она замирает и поднимает голову, засовывая телефон в карман.

Я выпрямляюсь.

Поезд мчится на высокой скорости, прежде чем начать торможение, от которого рельсы болезненно скрипят. Когда он останавливается, я почти не вижу никого внутри вагонов.

Это уже на одну заботу меньше. Я частично расслабляюсь.

Двери последнего вагона с грохотом открываются перед ней. Я натягиваю воротник повыше на нос и опускаю капюшон ниже, прежде чем последовать за ней внутрь, руки зарыв в карманы свитшота. Локоть случайно задевает впадину между её лопатками, когда я подхожу к её уровню, и она вздрагивает, почувствовав меня за спиной. Я уже отступил на несколько шагов, когда она резко разворачивается. Я ощущаю её взгляд на себе, задержавшийся на несколько секунд слишком долго, чтобы быть простой любопытством. Но я продолжаю путь к концу пустого вагона, делая вид, что не обращаю на неё внимания.

Я небрежно сажусь на место в ряду слева, спиной к ней, глаза устремлены на стекло, за которым виднеются рельсы, теряющиеся в туннеле.

Но я смотрю не на это, а на её отражение.

Сидя напротив, возле дверей вагона, она демонстрирует спину, иногда оборачиваясь, чтобы украдкой бросить на меня взгляды.

Я её интригую, и её недоверие возвращается.

Звуковой сигнал закрытия дверей звучит, и её внимание резко отрывается от меня, когда отправление прерывается внезапным появлением