Приват для Крутого - Екатерина Ромеро

Не могу позвонить и Гансу. Валера сказал, для всех нас больше нет. Мы спасены, нас никто не ищет, и я не имею права нарушить эту идиллию. Надо сидеть и дальше тихо, как мышь, не высовываться и сгорать от этих букв адреса.

Глава 42

Собрать сына и купить билеты на поезд. Не говорю ничего Валере, не то план нашего спасения рухнет в один миг. Я просто посмотрю, да и работа мне нужна, это ведь правда, и еще тысяча всяких оправданий, чтобы вернуться в то место, где я стала женой.

Снова увидеть этот город, где все начиналось, на последние деньги взять такси и поехать домой к Крутому. Там он жил, там у нас были войны и перемирия.

Сглатываю, держа Льва на руках. Никакой охраны у дома нет – кажется, тут с момента моего отъезда вообще ничего не делали. Участок зарос высокими кустами, ворота поржавели, все окна зашторены.

Кажется, новому хозяину не до света, он хочет темноты?

Лев успокаивается в этом месте, да и дорога вымотала его. Он засыпает прямо у меня на груди.

Задерживаю дыхание, тихо стучу в дверь. Открывает пожилой мужчина. Никакой охраны, ничего подобного здесь больше нет.

– Вам кого?

– Я… я по объявлению. В газете. Был указан этот адрес. Вам нужна сиделка?

Судя по возрасту этого дяденьки, может, ему нужна, но нет.

– Я пока еще в состоянии. Хозяину. Стирка, уход, готовка. Работка не для белоручек, – добавляет, окидывая меня цепким взглядом.

– И никаких детей! Вы точно не подойдете.

– Мне нужна работа. Пожалуйста! Мой сын спокойный и тихий. Мешать не будет.

Этот мужчина шире распахивает дверь.

– Ладно, входите. Вы уже седьмая на этой неделе – может, вам повезет.

– Такой строгий отбор? Никто не подходит вашему хозяину?

– Такому никто не подойдет, – ворчливо говорит мужчина и впускает меня в дом. Придерживая сына на руках, вхожу внутрь, поднимаюсь на второй этаж.

Все осталось неизменным, только стало очень темно. Я шагаю на негнущихся ногах до кабинета Савелия, а после дверь открывается, я осторожно вхожу внутрь, и мое сердце замирает.

То чувство, когда падаешь с высоты и никто не ловит. Когда перехватывает дыхание, сердце пускается в галоп, немеют пальцы и ты… Словно просыпаясь от сна, я узнаю его.

Высокий, крепкий, плечистый. Он стоит у закрытого окна и курит. Пепельница трещит от количества сигарет. Везде беспорядок, завалы на столе – кажется, тут никто никогда не убирает.

Закатанная на рукавах белая рубашка, черный ремень и брюки, кожаные туфли. Я узнаю его стиль, его запах одеколона и позу хищника. Это Савелий. И он жив.

И время замирает, стрелка стучит набатом в голове. Я не могу дышать, сыночек спит у меня на руках, и я не двигаюсь.

Я не могу, я просто смотрю на Крутого и не могу поверить. Как, как это возможно? Я тебя оплакивала, я тебя похоронила в моей голове.

– Кто ты?

Крутой оборачивается резко, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать. Его лицо покрыто густой щетиной и изувечено шрамами. Половина скулы от виска, брови до самого подбородка покрыта грубыми зашитыми рубцами.

На руках тоже видны швы, белые уже, а костяшки сбиты. Запекшаяся кровь, а рядом на стене вмятина. Потрещала штукатурка, осыпалась осколками, как и наша жизнь.

Савелий смотрит прямо на меня, и я не могу понять, пока не могу понять, почему он не узнает, кто я. Его взгляд рассредоточен, а после он берет трость и с силой опирается на нее.

Шаг ко мне, тяжело, медленно, а я не шевелюсь.

Он меня не узнал? Почему, как это возможно? Смотрю как завороженная в его глаза и не нахожу там отклика. Никакого, он смотрит в одну точку.

Крутой не видит. Я только сейчас понимаю, что он не видит ни меня, ни сына.

«Это я, Савелий», – говорю одними только губами. Мне страшно сказать хотя бы звук. На груди сопит Львенок, и я… я не имею права выдать себя.

Это опасно. Крутой не хотел никаких детей. Вся моя крепость развалится, и, как назло, в этот момент Львенок просыпается, тянется ко мне.

– Мамочка, кушать.

От его голоса Крутого аж передергивает, и я вижу, как напрягаются его плечи.

– Ты еще и с дитем?! Пошла вон. Ты не подходишь!

– Чш… тише.

Глажу сыночка по голове, укачиваю его, но с места сдвинуться не могу.

Савелий с трудом опирается на трость, и он не видит. Не видит ничего. Совсем, и я хочу удержать эти стены, но они уже падают, летят на огромной скорости, мне не удержать их, и саму себя тоже.

Осторожно усаживаю Львенка на стул и подхожу к Савелию. Молча, не знаю даже, что сказать. Мне просто больно.

Крутой опасен, он может ударить, может толкнуть так, что я уже не встану, но мне все равно. Я уже упала и хочу коснуться его, убедиться, что он и правда жив.

Осторожно беру ладонь Савелия и прикладываю к своему лицу.

Он замирает, сводит брови, а после распахивает губы.

– Нет, нет… Ганс снова накормил меня ядом! Уходи. Уйди, уйди! Боже, я схожу с ума. ПРОЧЬ!

Отталкивает, а я за руку его держу, не отпущу, больше не получится.

– Это я, Савелий. Твоя нелюбимая. Хочешь, прогони.

И мы стоим друг напротив друга в полутьме. Тихо тикает стрелка часов, Лев играет ручками на столе, а Крутой не шевелится. И тогда я беру его ладонь и прикладываю ее к своему лицу, скулам, губам.

Рывок, и Савелий обхватывает меня за талию и с шумом втягивает запах моей шеи. Обнюхивает, точно мой неласковый зверь, стонет и прижимает к себе. Крепко, намертво просто.

– Даша… Дашенька моя.

Глава 43

Крутой смотрит прямо на меня, но его зрачки не двигаются. Я просто вижу, как его глаза наполняются слезами, как они катятся по его щекам.

– Я думала, ты погиб, Савелий… мне так сказали. Эти два года… Я думала, тебя нет.

– Я тоже так думал. Даша. Даша, ты здесь.

Я дрожу и вижу, что Савелий дрожит тоже. И точно по тонкому льду, который уже крепче всего на свете.

– Я так скучала, Савва!

– И я, девочка моя, и я скучал.

Мы обнимаемся. Поломанные, одни в темноте. Я смеюсь и плачу, чувствую, как Савелий прижимает меня к себе.