Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Теперь, когда во дворе появилась ещё одна пара рук, ещё один голос, во дворе Цзин стало живее, теплее. Мин И это почувствовала сразу. Стало уютнее, менее одиноко.

Почти то же самое подумал и Цзи Боцзай. Вот только его решение было… иным.

В его дворе теперь жило с полдюжины новых девушек. Одни — с глазами ланей, другие — с голосами флейт. Весёлые, изящные, говорливые. Когда вечер опускался на Му Син, они выстраивались у въезда в дом в две стройные линии, каждая с изящным фонарем в руке, встречая своего господина как императора из легенды.

Двор кипел голосами, как пруд в сезон цветения: весело, шумно, будто праздник не кончается.

А в сердце — всё равно было тяжело.

Цзи Боцзай шёл среди фонарей, окружённый мягким светом и нежными улыбками — и всё равно ощущал беспокойство, раздражение, пустоту.

Он не знал, откуда это чувство. Побить кого-нибудь из боевых культиваторов — не помогает. Заселить дом женщинами — не помогает. Даже когда перед ним ставили целый стол деликатесов, не исчезала эта тяжесть, сидящая глубоко внутри, как узел, что не развязывается.

Глава 97. Мастер артефактов шэньци

Он обернулся, бросив взгляд в сторону небольшого дворика Мин И.

Двор тот был до смешного простой: крохотный садик, две гостевые комнаты и одна главная. Ни искусственных холмов, ни водоёмов, ни вычурных беседок, как в имениях знати. А всё же — там горели огни, и сквозь стены доносился смех. Женский, тёплый, не сдержанный.

Он стоял и смотрел. Долго. Ждал.

Но дверь — не открылась.

Не Сю, стоявший рядом, мельком взглянул на него, потом, понизив голос, почтительно пояснил:

— Двор Цзин соединён проходом с поместьем Сыту. Я уже известил их: когда господин будет проходить мимо, они не будут пользоваться этими воротами.

Цзи Боцзай прищурился:

— Понимаешь меня с полуслова.

— Господин хвалит напрасно, — склонил голову Не Сю. — Я лишь следую вашим распоряжениям.

Молчание повисло. Напряжённое, как натянутая тетива.

Злость внутри закипала. Цзи Боцзай резко глянул на него:

— Ты собираешься продолжать?

Не Сю тут же склонился ниже:

— В чём я провинился, что господин гневается?

— А ты сам не знаешь? — голос стал резким, как плеть. — Ты прекрасно понимаешь, что мне нужно. Ты знаешь, чего я хочу…Так почему каждый раз ты делаешь всё наоборот? Почему будто назло идёшь против меня?

Не Сю отступил на полшага, опустился на колени и тихо, без вызова, но твёрдо произнёс:

— С господином никогда не спорили мы, смиренные слуги… С господином всегда спорил он сам.

Сказал бы раньше, что ошибся. Сказал бы, что жалеет. Что хочет вернуть её — и всё давно уладилось бы. Но он упрямо молчит, держит всё при себе. Что, надеется, что барышня Мин сама придёт и извинится?

Для Цзи Боцзая она — угроза. Но для неё… разве не он — самая настоящая угроза?

Они двое изначально слишком разные, чтобы быть рядом. А он — всё тянет и тянет руку… и сам же отталкивает сильнее с каждым шагом.

С другой бы — с любой другой — Не Сю даже не спорил бы. Пусть балуется господин, как ему угодно. Но барышня Мин спасла его. И спасла тётушку Сюнь. И к самому господину она отнеслась — по-настоящему, без задней мысли.

Зачем же вот так — с нею?..

Цзи Боцзай с мрачным лицом резко развернулся и, откинув рукав, с грохотом захлопнул за собой ворота.

Во дворе всполошились: девушки замерли, перепуганные, а затем одна за другой бросились за ним — утешать, приласкать, утихомирить.

Трели голосов — тонкие, как свирель, щебетание — разносились по вечернему воздуху. Сквозь стену они долетели и до соседнего двора Цзин.

Синь Юнь, перебирая одеяла в своей новой комнате, всё слышала. И замерла.

…

Синь Юнь щедро накладывала ей еду, ворча себе под нос:

— А я ведь раньше и вправду думала, что господин Цзи — человек достойный. А оказалось… такой он ветряный, такой легкомысленный. На такого жизнь не положишь.

Мин И, наслаждаясь домашним вкусом её нехитрой стряпни, лишь отмахнулась с лёгкой усмешкой:

— Да он просто может себе это позволить. Имеет силу — вот и позволяет себе быть ветреным. Ты посмотри на диких духовных зверей в лесу — самые свирепые, самые сильные — и самок у них всегда больше всех.

Синь Юнь моргнула, потом подозрительно прищурилась:

— То есть… ты сейчас называешь господина Цзи зверем?

Мин И поперхнулась и, покашливая, легонько щёлкнула её по лбу:

— Когда надо быть умной — не понимаешь, а тут — догадалась мигом!

Синь Юнь прыснула со смеху и, не останавливаясь, продолжила заботливо перекладывать еду в её чашку:

— Твоя посуда — не такая, как у нас дома, я ещё не совсем к ней приноровилась, так что готовка получилась не лучшей. Но продукты в твоём дворике свежайшие, так что на вкус вышло неплохо. Ты ведь завтра снова собираешься ковать — значит, должна поесть как следует!

Чашка перед Мин И уже была похожа на небольшую горку — столько всего туда наложили.

Она застыла на мгновение, глядя на это обилие, на дымящийся рис, на горячие овощи, на заботливые руки.

Кажется, никогда в жизни… она не ела вот так. С теплом. С чужой заботой. С полным ощущением, что тебя не ждут — используют, а просто хотят, чтобы ты была сыта и жива.

Раньше, в Чаояне, вся еда, что попадала на стол Мин И, проходила через руки внутренних евнухов — каждый кусочек сначала пробовали, проверяли, взвешивали. Даже количество было строго рассчитано — не больше, не меньше. Позже, во внутреннем дворе Му Сина, всё стало иначе, но не легче: танцовщицы, чтобы сохранить стройность и изгиб талии, ели всего по две ложки — и снова бежали в зал, репетировать до изнеможения.

А потом — поместье Цзи. Цзи Боцзай не вмешивался в её еду. Не запрещал, не приказывал — но и не заботился. За всё то время он, пожалуй, ни разу не подал ей чего-то сам. Ни одного жеста — такого, что был бы тёплым, простым. Как сейчас.

Синь Юнь — девчонка совсем юная, лет, может, пятнадцать. Но в том, как она подаёт