Флорентийка. Книги 1-4 - Жюльетта Бенцони

— Не надо ничего объяснять. Я все понял. Оставь нас вдвоем!

Взглянув в последний раз на Фьору, Филипп опустил голову и вышел из часовни, стуча по ее плитам подошвами сапог. Карл пристально смотрел на молодую женщину, и у него был вид человека, которому удалось найти решение трудной задачи. Он приблизился к ней и вынул из ее волос заколки, которыми была скреплена прическа. Когда длинные волосы упали вниз, он отошел на несколько шагов:

— Жан де Бревай! Я так и знал, что это лицо принадлежит моему прошлому, но не мог подумать, что это было так давно. Сколько же прошло с тех пор лет?

— Когда вы отказали их безутешной матери? Через несколько дней будет восемнадцать. Я появилась на свет незадолго перед их смертью. Меня удивляет, что вы про это помните.

— Конечно, помню. Жан был мне по сердцу до тех пор, пока чистый и светлый образ этого прекрасного и гордого юноши не был ввергнут в пучину стыда и бесчестия…

— Почему, монсеньор, вы не добавляете «и крови», которую ваши палачи пролили на эшафоте в Дижоне?

Но и этого вам было мало: понадобились еще позор и надругательство, которые последовали после этого и из-за чего я чуть было не умерла…

— Приказ отдавал не я, а мой отец.

— Но вы ведь ничего не сделали, чтобы что-то изменить! Если бы рядом не оказался один из тех купцов, которых ваша милость так презирает, и не проявил поистине королевского милосердия, меня бы не было на свете. Этот человек приютил меня, вскормил и воспитал — он любил меня. Он хотел, чтобы я стала его дочерью, он потому и погиб, что вынужден был отдать меня в жены господину Селонже, который узнал эту его тайну.

Лицо принца потемнело от гнева, а взгляд загорелся яростью:

— Не хотите ли вы сказать, что Филипп, олицетворение чести и порядочности, кавалер ордена Золотого Руна, осмелился прибегнуть к такому способу?..

— Чтобы добыть вам денег, в которых ему отказал Лоренцо Медичи, он мог пойти и на худшее. Он предан вам душой и телом, я это признаю, хотя мне очень неприятно. Теперь вы знаете, почему я прожила всю свою жизнь во Флоренции, почему он захотел провести со мной лишь одну ночь и почему я никогда не была в Бургундии, чтобы никто не узнал, что он запятнал свое имя, женившись на девушке из семьи де Бревай, а вы должны были узнать об этом в последнюю очередь, вы, его настоящий бог!

— Замолчите! Молю вас святым Георгием, молчите!

Закрыв уши руками, чтобы больше ее не слышать, герцог опустился на одно из двух кресел с вырезанным на спинке гербом. Несколько минут он просидел молча и тяжело дышал. Он даже закрыл глаза, но когда его дыхание успокоилось, в упор посмотрел на Фьору:

— Только сейчас вы сказали, что ненавидите меня.

Не правда ли, слово слишком слабое. Я внушаю вам отвращение?.. И чтобы мне отомстить, вы соблазнили Кампобассо?

— Поскольку мы уже так много сказали друг другу, монсеньор, было бы бессмысленно лгать: так это и было. К тому же я не держусь за жизнь.

— Вы хотите умереть?

— От этого многим станет только лучше.

— Предоставьте мне судить об этом… Теперь можете идти, а я останусь и буду молиться.

Преклонив колено, что в равной мере относилось к герцогу и к богу, Фьора вышла из молельни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Однако перед этим она успела увидеть, как Карл упал на колени перед алтарем и, обхватив голову руками, весь ушел в молитву…

На следующий день, примерно в полночь, в комнату Фьоры вошел Баттиста Колонна. В полной тишине, освещая себе дорогу фонарем, который паж нес в руке, они быстро прошли через несколько залов и галерей, спустились по винтовым лестницам, которые казались бесконечными, и наконец вышли в сад, пустой и унылый в это время года. Днем шел снег, и теперь его тонкий слой покрывал верхушку ограды.

В стороне от лужайки, которая весной была покрыта роскошной травой и расцвечена множеством цветов и где так любили проводить время дамы, предаваясь разговорам, выслушивая стихи или танцуя знаменитые ронды, сейчас находились несколько мужчин, одетых, как и сама Фьора, в черные плащи, отчего они напоминали призраков. Двое из них сидели на скамье, принесенной из замка: это были герцог Карл и легат. Рядом стояла еще одна скамья — для Фьоры, которая и села на нее, предварительно молча поклонившись прелату, герцогу и еще одному мужчине, в котором узнала сводного брата Карла Смелого, Антуана. Все хранили полное молчание.

В отблесках света, распространяемого факелами, которые держали трое одетых в черное слуг — возможно, вдобавок и немых, — показались оба противника.

Их доспехи и оружие, произведение знаменитого Миссалии из Милана, делали их совершенно похожими, и различить их можно было лишь по секундантам: у Селонже это был Матье де Прам, а у Кампобассо — Галеотто. Противники были даже одинакового роста. Из оружия у них были шпаги и кинжалы.

Они приблизились и стали на колено перед герцогом и легатом. Первый сидел абсолютно молча и не двигался, а когда второй поднял руку для благословения, Филипп снял с головы шлем и отбросил его в сторону, показывая тем самым, что намерен сражаться без него.

— Вы так хотите, чтобы вас убили? — глухо спросил Смелый, и в его голосе чувствовалась тревога. — Наденьте шлем!

— С вашего позволения, монсеньор, я бы хотел сражаться так. Живым уйдет только один из нас. Без шлема будет легче.

— Как вам угодно, но вы оказываетесь в невыгодном положении, если только и ваш противник не проявит такого же презрения к жизни!

Все посмотрели на Кампобассо, который словно окаменел. Было видно, что он не знал, как ему поступить, но, посмотрев на Фьору, он прочитал в ее глазах такое презрение к себе, что тут же обнажил голову:

— В конце концов, почему бы и нет?

Затем оба подошли к Антуану Бургундскому, который расставил их по местам, а сам вернулся к герцогу.

Тот сделал знак, что одобряет отданные распоряжения:

— Начинайте, господа, и пусть сам господь решает, кто из вас прав!

Тяжелые шпаги поднялись вверх, как бы открывая хорошо поставленный танец, и Фьора впилась ногтями в ладони, а ее сердце наполнила смертельная тоска. Без шлемов головы противников были очень уязвимы. Если бы по ним пришелся удар шпаги, это бы означало верную смерть. В обнесенном глухой изгородью саду раздавалось громкое эхо битвы, а от ударов шпаг летели