Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.

– Знаю, Эш.

– Прошу прощения.

Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.

– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.

По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.

– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.

– Но вы же можете ее вылечить?

Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.

– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.

– И сколько ей осталось?

– Сложно сказать…

Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.

– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?

Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…

– В самом благоприятном случае десять месяцев.

Десять. Гребаных. Месяцев.

Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.

– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.

Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.

– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.

– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.

– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…

Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.

Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.

Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.

И все же я разворачиваюсь и бегу сам не зная куда, едва не сшибая медсестру. Я не жду лифта и спускаюсь по лестнице. К первому этажу я уже обливаюсь потом. Я выскакиваю из больницы, хватая ртом воздух, и на улице на меня обрушиваются потоки воды.

Я кричу. Кричу как безумный, как будто мои крики могут что-то изменить.

Поднимаю голову, чтобы капли дождя жалили меня прямо в лицо и смешивались со слезами.

– Эш!

Зак побежал за мной – а как иначе, конечно, он побежал за мной.

Я промерз до костей, толстовка промокла насквозь, но здесь мне в тысячу раз лучше, чем внутри больницы. Я ничего не говорю, Зак тоже молчит. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Его волосы, прилизанные дождем, прилипли ко лбу. Он делает шаг мне навстречу – и я тоже иду к нему, потому что мне очень нужно почувствовать его рядом. Он обнимает меня, и я сжимаю его так сильно, что боюсь раздавить, – но иначе сейчас никак.

Я плачу куда-то ему в шею, реву как ребенок, но мне все равно. С Заком я не боюсь показать свою слабость.

– Мне так жаль, Эш, это ужасно, просто ужасно… – шепчет он мне в ухо.

От его слов рыдания, застрявшие в горле, прорываются наружу.

– Зак, она умрет. Я не могу, я не смогу с этим справиться.

Заку нечего на это ответить, и потому он только сильнее сжимает меня в объятиях:

– Жизнь иногда такая сука, Эш, но вместе мы справимся, вот увидишь.

– Они отправят меня жить в другое место, я окажусь в приюте.

– Нет, ты поедешь к нам, ты слышал моего отца.

Я отстраняюсь и отталкиваю его. Скорая заезжает на больничную парковку, озаряя лицо Зака вспышками синего света. Несмотря на дождь, я вижу, что он тоже плачет.

– Как ты не понимаешь? Я несовершеннолетний, у меня нет права голоса. Отца нет, мать скончалась: они сразу отправят меня в какую-нибудь приемную семью, даже твой папа ничего не сможет сделать…

– Никуда ты не поедешь. Мы найдем решение, слышишь?

– Да открой ты глаза, Зак! Ничего не получится!

Я кричу, меня захлестывает отчаяние. Кажется, все в моей жизни вышло из-под контроля. Когда Зак снова подходит ко мне, я опять пытаюсь его оттолкнуть, но он кладет руку мне на затылок и прижимается лбом к моему лбу.

– Отлично, – говорит он. – Тогда…

Шум дождя смешивается с нашим дыханием и нашими рыданиями. Мы одни в целом мире.

– Тогда, если понадобится, мы убежим, Эш. Но я никогда тебя не брошу. Запомни: вместе навсегда.

– Эш – Контакт

There is a swelling storm

And I'm caught up in the middle of it all

And it takes control of the person that I thought I was[16].

Waves, Dean Lewis

Ненавижу это место.

Каждый день, приходя в «Ла Тоскану», я с грустью вспоминаю мисс Паркс. В «Вилладж Дели» царила чудесная атмосфера, притом что хозяйка держала нас в ежовых рукавицах. Но она уважала своих работников и от себя требовала не меньше. Сюда же люди приходят, чтобы потрудиться на парня, который видит в них безликую и легко заменяемую рабочую силу. Я никого из них не знаю и за смену перекидываюсь с другими сотрудниками едва ли парой слов – если того требует работа. Но по их потухшим глазам я вижу, что особого выбора у них нет. Как и мне, им нужно платить по счетам, а жизнь в Нью-Йорке стоит целое состояние.

В этом третьесортном ресторане к клиентам относятся не лучше, чем к персоналу: в них видят кошельки на ножках, которые