Первые ласточки - Элизабет Вернер

– Как я уже тебе писала, с Эдмундом ничего нельзя поделать. Он упрямо настаивает на этой свадьбе и просит меня о согласии. Я не нашла иного средства помочь себе, как вызвать тебя.

– И прекрасно сделала, так как я боюсь, что ты не сможешь устоять, когда речь идет о сердечном влечении твоего любимца. Но, думаю, мы едины в том, что ни при каких обстоятельствах этот брак не может быть допущен.

– Конечно, – подтвердила графиня. – Спрашивается только, как мы сможем помешать ему. Эдмунд вскоре станет совершеннолетним и сможет сам распоряжаться своей судьбой.

– До сих пор он всегда подчинялся твоей воле. Тебя он любит больше всех.

– До сих пор! – с горечью произнесла графиня. – Теперь, кроме своей матери, он любит еще одну женщину. Надо еще доказать, по-прежнему ли он будет слушаться меня?

– Оставь свою материнскую щепетильность, Констанция! – возразил брат. – Во всем виновата она одна. Ты всегда любила сына с такой исключительной ревностью, что для тебя была недопустима даже мысль о его женитьбе. Только поэтому ты отклонила мое предложение о приличном браке, которое я делал тебе в прошлом году и который тогда легко было осуществить. Ты видишь, что из этого вышло. Но теперь нам надо выяснить положение дел. Этот Рюстов очень богат?

– По крайней мере, считается таким во всей округе.

– В городе также! Он только недавно внес колоссальные средства в одно из наших промышленных предприятий. Кроме того, его признают все как очень компетентного в своем деле; даже в министерстве ценят его мнение по сельскохозяйственным вопросам. К этому еще надо прибавить его родство с семейством Эттерсбергов, которое, несмотря на все, – несомненный факт. Поэтому на этот брак нельзя смотреть как на мезальянс[1].

– Нет, и я думаю, что Эдмунд именно на это и рассчитывает.

– Он рассчитывает только на твою безграничную любовь к нему, от которой надеется добиться всего и добился бы, если бы я не вмешался. Но ты обязана выступить от имени и в память твоего супруга, который никогда не допустил бы такого брака. Вспомни, как он резко осуждал тогда брак своей двоюродной сестры с этим Рюстовом! Ты непременно должна действовать в таком же духе.

– Да я так и поступала, – сказала графиня, – но если Эдмунд не хочет слышать…

– Тогда ты, все равно каким путем, должна суметь заставить его слушаться тебя. Мещанский побег не должен больше появляться на родословном древе Эттерсбергов, довольно одного раза.

Барон Гейдек говорил медленно, с ударением, и графиня побледнела под его почти угрожающим взглядом.

– Арман, что это такое? Я…

– Я говорил о женитьбе Рюстова на двоюродной сестре твоего мужа, – холодно перебил ее брат, – и, думаю, это напоминание было необходимо, чтобы предупредить тебя, что ты не должна быть слаба. Раньше ты не могла жаловаться на недостаток энергии, по отношению же к своему Эдмунду ты была всегда слишком нежной матерью.

– Может быть! – с едкой горечью промолвила графиня. – Он был единственным, кого я смела любить, с тех пор как ты вынудил меня выйти замуж за графа.

– Тебя вынудил не я, а обстоятельства. Я думаю, в молодости ты достаточно натерпелась от бедности и лишений, чтобы благословлять руку брата, вырвавшую тебя из нищеты и вознесшую на вершину достатка.

– Благословлять? – тихо, прерывающимся голосом повторила графиня. – Нет, Арман, я никогда не делала этого.

Барон нахмурил лоб:

– Тогда я действовал по долгу и совести. Отцу надо было обеспечить последнюю радость жизни, матери – беззаботную старость, тебе самой – блестящее, завидное положение. Если я заставил тебя, насильно оторвал от детской страсти, так это делалось с твердым убеждением, что для графини Эттерсберг прошлое не будет существовать. Я никоим образом не мог предвидеть, что эта ноша будет для моей сестры слишком тяжелой.

Последние слова заставили графиню вздрог-нуть и отвернуться.

– Оставь эти воспоминания, Арман! Я не могу их выносить.

– Ты права, – ответил Гейдек. – Оставим в покое прошлое; здесь речь идет о настоящем. Эдмунд не должен делать эту мальчишескую глупость. Я мимоходом поговорил с ним по дороге со станции, когда мы ехали сюда. Я нарочно избегал говорить подробнее, прежде чем не узнал всего от тебя. Но у меня сложилось такое впечатление, что здесь вовсе нет той глубокой и серьезной страсти, которая ниспровергает все на своем пути, чтобы добиться цели. Об этом нет и речи. Он просто влюблен в молодую и, как он говорит, прекрасную девушку и готов сегодня же жениться. Но мы позаботимся, чтобы этого не случилось. Против таких нелепых затей у нас еще имеется достаточно средств.

– Я также надеюсь на это, – промолвила графиня, явно принуждавшая себя говорить спокойно. – Поэтому-то я и просила тебя приехать. Ты опекун.

Гейдек покачал головой:

– Мое опекунство все время было только формальным, а через несколько месяцев оно и совсем закончится. Ему-то едва ли Эдмунд подчинится, но тебе он подчинится наверняка, потому что привык, чтобы ты им руководила. Поставь ему условие – или ты, или его избранница; пригрози, что уедешь из Эттерсберга, если он приведет сюда свою невесту! Он всей душой привязан к тебе и не захочет потерять свою мать.

– Да, этого он не захочет, – убежденно подтвердила графиня. – В его любви я еще уверена.

– Можешь быть уверена и впредь, если сумеешь использовать свою власть над ним, а я не сомневаюсь, что это случится именно так. Ты ведь знаешь, Констанция, что семейные традиции по отношению к твоему сыну во что бы то ни стало должны быть соблюдены, особенно по отношению к твоему сыну! Обдумай это!

– Я знаю это, – с тяжелым вздохом сказала графиня. – Не беспокойся, пожалуйста.

Наступила короткая пауза, и затем снова заговорил барон:

– А теперь перейдем к другим неприятным событиям. Может быть, ты позовешь Освальда? Мне хотелось бы поговорить с ним относительно его поразительных планов на будущее.

Графиня позвонила и приказала вошедшему слуге:

– Передайте господину фон Эттерсбергу, что барон Гейдек желает видеть его и ожидает здесь.

– Надо признаться, – насмешливо продолжал барон, – Эдмунд и Освальд друг перед другом всеми силами стараются опорочить ослепительный блеск имени Эттерсбергов. Один хочет жениться на дочери бывшего откупщика, другой – заняться адвокатурой! Не мог же Освальд прийти к этой идее неожиданно.

– Я думаю, он долгие годы вынашивал ее, но только молчал, – сказала графиня, – и лишь теперь, когда ему предстоят экзамены, раскрыл свои планы. Но я решительно объявила ему, что об этом не может быть и речи и что он поступит на государственную службу.

– А что он на это ответил?

– Как всегда, ничего! Ты ведь знаешь его упорное мрачное молчание, которое он выказывал еще мальчиком при каждом выговоре, при каждом наказании, знаешь этот взгляд невыносимого упрямства, который всегда у него наготове, когда его уста безмолвствуют. Я убеждена, что он тем упрямее будет настаивать на своем безумном плане.