Первые ласточки - Элизабет Вернер

Освальд резко и грозно бросил последнее слово; плотина была прорвана, и вся ненависть, вся горечь, которые он долгие годы скрывал в себе, в диком возмущении вылились против той, кто, по крайней мере формально, заменял ему мать. Графиня тоже поднялась и также стала пристально смотреть ему в глаза. Как два смертельных врага перед началом боя, они мерили друг друга враждебными взглядами, и дальнейшие слова привели бы, может быть, к окончательному разрыву, если бы не поспешное вмешательство барона Гейдека.

– Освальд, ты забываешься, – воскликнул он. – Каким тоном ты осмеливаешься обращаться к тетке?

Холодный, резкий голос барона образумил одновременно обоих. Графиня медленно опустилась в кресло, а племянник отступил шаг назад. Несколько секунд длилось томительное молчание.

– Вы правы, я должен извиниться, – ледяным тоном начал Освальд, – но вместе с тем прошу также разрешить мне беспрепятственно идти своей дорогой. Она навсегда, должно быть, удалит меня от Эттерсберга и порвет все дальнейшие отношения между нами. Я думаю, что это наше взаимное желание и, во всяком случае, самое лучшее для нас! – Не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из комнаты.

– Что это такое? – упавшим голосом промолвила графиня, когда за Освальдом закрылась дверь.

– Угрозы! – ответил Гейдек. – Неужели ты не поняла этого, Констанция? По-моему, это было достаточно ясно! – Он вскочил с места и быстро и беспокойно заходил по комнате; даже его холодная натура не выдержала этой сцены. Наконец он остановился перед сестрой. – Нам придется уступить. Энергичное противодействие с нашей стороны было бы опасно – это показали мне последние минуты.

– Ты думаешь?

Слова почти машинально срывались с уст графини; она все еще неподвижным взглядом смотрела на дверь, за которой исчез Освальд.

– Безусловно! – уверенно подтвердил Гейдек. – Этот молодец догадывается о большем, чем нужно; раздражать его опасно. Если он во что бы то ни стало хочет быть свободным, пусть идет на все четыре стороны. Да ведь мы и без того не вправе задерживать его; он стал неуязвимым. К этому я, правда, совершенно не был подготовлен, но теперь мы, по крайней мере, знаем, что скрывается за его кажущимся спокойствием и равнодушием.

– Я уже давно знала это, – сказала графиня, лишь теперь, по-видимому, начавшая приходить в себя. – Недаром я всегда боялась его холодных, испытующих взглядов. Когда он еще в первый раз ребенком взглянул на меня, я поняла, что когда-нибудь эти глаза принесут гибель мне и моему сыну.

– Глупости! – промолвил барон. – Что бы ни воображал себе Освальд, у него могут быть только подозрения, и он не посмеет выразить их словами. Лишь глубокое раздражение могло вырвать у него этот намек. Но все равно, такие сцены не должны повторяться. Во всяком случае, он прав, что самое лучшее, если он навсегда покинет Эттерсберг. Тогда, наконец, прервутся и его отношения с Эдмундом. В своих собственных интересах мы должны предоставить ему свободу.

Между тем Освальд поспешно прошел в покои графини и уже собирался выйти из них, но встретил Эдмунда, шедшего к матери. Тот, как всегда, веселый, беззаботный и беспечный, остановил двоюродного брата и задержал его.

– Ну, Освальд, как прошла сцена суда? Теперь мы должны крепко держаться друг за друга; мы с тобой в одинаковых условиях и положении, только мое – романтическое, а твое – юридическое. Я уже в карете, едучи сюда со станции, подвергся предварительному следствию, а теперь мне предстоит и самое мучительное испытание. Что, дядя очень немилостив?

– По отношению к тебе едва ли он будет таким…

– О, да, я нисколько не боюсь! – воскликнул Эдмунд. – Одну маму я уже давно перетянул бы на свою сторону. К сожалению, она знает это и вызвала к себе на помощь дядю. С ним, конечно, справиться труднее, но и он не будет очень жесток ко мне. Но ты, Освальд, – он вплотную подошел к двоюродному брату и испытующе заглянул ему в лицо, – ты снова так мрачен и суров. Они, должно быть, очень помучили тебя?

– Ты знаешь, что в таких случаях не обходится без резких споров, – уклоняясь от прямого ответа, заметил Освальд, – однако, несмотря на это, я поставил на своем. Но еще одно, Эдмунд! Я, вероятно, покину Эттерсберг раньше, чем мы договорились; может быть, уже на этих днях.

– Почему? – воскликнул Эдмунд. – Что случилось? Ты же решил остаться до осени. Тебя, очевидно, оскорбил дядя, и оттого ты и хочешь уехать? Я этого не допущу; я немедленно заставлю…

– Я ведь сказал тебе, что все устроилось, все кончилось, – перебил его Освальд. – Ничего не случилось. Тетя и ее брат, понятно, сердиты на меня, но они не станут больше мешать мне идти своей дорогой.

– Серьезно? – удивленно спросил Эдмунд, очевидно, не в состоянии объяснить себе эту внезапную уступчивость.

– Совершенно серьезно; да ты сам услышишь это от них. А теперь иди на свой суд! Для тебя это не будет слишком трудно; тебе надо только обратиться к любви своей матери, тогда как я должен был призвать на помощь страх.

Эдмунд смотрел на него с изумлением.

– Страх? Перед кем? Иной раз ты прибегаешь к удивительно загадочным выражениям.

– Иди, иди! – настаивал Освальд. – После я расскажу тебе все, что было.

– Ну хорошо! – Эдмунд направился к двери, однако остановился еще раз. – Но я должен сказать тебе, Освальд, что тебе не удастся скоро уехать отсюда. Ты обещал мне остаться до осени, и раньше я ни за что не отпущу тебя. Довольно скверно уже и то, что потом я на долгие месяцы буду лишен тебя, так как до окончания экзаменов тебе едва ли удастся приехать в Эттерсберг; я наперед знаю это.

Он ушел. Освальд мрачно посмотрел ему вслед.

– Долгие месяцы? Нет, нам придется расстаться навсегда, – произнес он, а затем упавшим голосом закончил: – Но я все же никогда не предполагал, что это будет так тяжело для меня!