Обольсти меня на рассвете - Лиза Клейпас

Бригады рабочих под руководством Джона Дэшила, застройщика, которого наняли для перестройки усадебного дома, трудились на славу. Первые два месяца ушли на то, чтобы снести то, что осталось от прежнего дома, и расчистить площадку под будущее строительство, чтобы увезти обгорелые бревна и то, что осталось от каменной кладки. Маленький караульный домик на подъездной дороге был отремонтирован и заново обставлен для Хатауэев.

Как только в марте земля оттаяла, перестройка дома началась всерьез. Кев был уверен, что строителей заранее предупредили о том, что за выполнением работ следит цыган, поскольку они не возражали ни против его присутствия, ни против того, чтобы он отдавал распоряжения. Дэшилу, человеку практичному и здравомыслящему, похоже, было все равно, являются ли его клиенты англичанами, цыганами или представляют иные национальности, лишь бы выплаты шли в срок и в полном объеме.

Примерно в конце февраля Кев совершил путешествие из Стоуни-Кросс в Лондон, которое заняло у него двенадцать часов. Он получил известие от Амелии о том, что Беатрикс бросила школу. Несмотря на то что Амелия написала, что все у них хорошо, Кев решил лично убедиться в том, что она написала правду. Два месяца он провел вдали от сестер Хатауэй, и эта разлука была самой долгой за всю историю их совместного проживания. Кев сам удивлялся тому, как сильно по ним соскучился.

Похоже, чувства оказались взаимными. Как только Кев зашел в их номер в отеле «Ратледж», Амелия, Поппи и Беатрикс разом бросились ему на шею. Он ворчливо терпел их объятия и поцелуи, втайне радуясь такому теплому приему.

Пройдя следом за сестрами в гостиную, Кев сел рядом с Амелией на кушетку, тогда как Кэм Рохан и Поппи заняли стулья. Беатрикс устроилась на низком табурете у ног Кева. Девушки выглядят здоровыми, подумал Кев. Все трое были красиво одеты и причесаны. У Амелии и Поппи темные волосы были подняты наверх и заколоты, ниспадая локонами, а у Беатрикс заплетены в косы. Амелия выглядела особенно счастливой. Она словно лучилась изнутри, и это сияние могло объясняться лишь счастливым браком. Поппи расцвела и превратилась в настоящую красавицу с тонкими чертами лица и темно-каштановыми волосами, хотя красота ее была более приземленной, чем красота неприступной в своем совершенстве, изысканно-хрупкой светловолосой Уин. Беатрикс, напротив, выглядела подавленной. Она сильно похудела. Для любого, кто не знал ее прежде, Беатрикс казалась бы нормальной жизнерадостной девочкой, но Кев видел в ней пусть неявные и все же настораживающие признаки напряженности.

— Что произошло в школе? — с характерной для него грубой прямотой спросил Кев.

Беатрикс обрадовалась возможности облегчить душу.

— О, Меррипен, это я во всем виновата. Школа ужасна. Меня от нее тошнит. Я подружилась с одной-двумя девочками, и мне было жаль расставаться с ними, однако с учителями у меня отношения не сложились. Я все время говорила в классе что-то не то, я все время задавала не те вопросы.

— Очевидно, — язвительно заметила Амелия, — методы обучения и ведения дискуссий, принятые в нашей семье, в школе не приветствуются.

— И несколько раз мне пришлось кое с кем подраться, — продолжала Беатрикс, — из-за того, что кое-кто из девчонок говорил, что родители велели им не водиться со мной, потому что у нас в семье есть цыгане и я тоже могу быть цыганкой. И я сказала, что я не цыганка, но даже если бы и была цыганкой, то не стала бы этого стыдиться, потому что стыдиться тут нечего.

Кев с Роханом обменялись взглядами. Их присутствие в семье Хатауэй было обузой для сестер, но… поделать с этим ничего нельзя.

— Но тут, — сказала Беатрикс, — вернулась моя проблема.

Все замолчали.

Кев погладил Беатрикс по голове.

— Чави, — пробормотал он — так цыгане ласково называют молоденьких девушек.

Поскольку он редко говорил на родном языке, Беатрикс округлила глаза и удивленно на него посмотрела.

Впервые проблема Беатрикс заявила о себе после смерти мистера Хатауэя. И с тех пор она периодически возвращалась, когда Беатрикс была чем-то сильно встревожена или расстроена. У нее была мания красть мелкие предметы, такие как карандаши, или закладки, или столовые приборы. Иногда она даже не помнила, что взяла какую-то вещь. Позже она страдала от сильнейшего раскаяния и готова была на все, лишь бы вернуть вещь владельцу.

Кев убрал руку с головы Беатрикс и посмотрел на нее.

— Что ты брала, мой маленький хорек? — ласково спросил он.

Она досадливо закусила губу.

— Ленты для волос, гребешки, книги… всякую всячину. А потом я пыталась вернуть все обратно, но я не помнила, где что лежало. И поэтому поднялся шум, и я вышла и призналась, и меня попросили покинуть школу. А теперь я никогда не стану настоящей леди.

— Нет, станешь, — тут же возразила Амелия. — Мы наймем гувернантку. Собственно, так следовало поступить с самого начала.

Беатрикс с сомнением посмотрела на сестру.

— Не думаю, что мне бы хотелось иметь гувернантку. Ведь ей придется жить с нами постоянно.

— О, мы не такие уж плохие, как… — начала говорить Амелия.

— Да, мы такие, — сухо сообщила Поппи. — Мы были странными еще до того, как приняли мистера Рохана в семью. — Бросив быстрый взгляд в сторону Кэма, она добавила: — Я не хотела вас обидеть, мистер Рохан.

В глазах его зажглись озорные искры.

— Никто и не обиделся.

Поппи обратилась к Кеву:

— Как бы ни было трудно найти подходящую гувернантку, нам необходимо ее нанять. Мне нужна помощь. Мой первый сезон обернулся настоящей катастрофой, Меррипен.

— Прошло всего два месяца, — сказал Кев. — Как ты можешь делать такие выводы?

— Со мной никто не танцует.

— Такого быть не может.

— Со мной не просто никто не танцует, ни один мужчина не желает меня знать.

Кев в недоумении посмотрел на Рохана и Амелию. У такой красивой и умной девушки, как Поппи, есть недостаток в поклонниках?

— Что не так с этими гаджо? — пораженный услышанным, сказал Кев.

— Они идиоты, — ответил Рохан, — и не устают это доказывать.

Вновь обратившись к Поппи, Кев взял быка за рога.

— Это из-за того, что у вас в семье есть цыгане? Поэтому с тобой никто не хочет знаться?

— Ну, и из-за этого тоже, — призналась Поппи. — Но главная беда в том, что я не умею вести себя в обществе. Я постоянно допускаю оплошности. Я совершенно не умею поддерживать светскую беседу. В обществе принято легко переходить с предмета на предмет, порхать по верхам словно бабочка. Это легко, и я не вижу в том большого смысла. И те молодые люди, которые все же снисходят до общения со мной, через пять минут пускаются от меня наутек, потому что они флиртуют и говорят глупости, а я не знаю, как реагировать.

— В любом случае я бы не хотела, чтобы кто-нибудь из них стал ее мужем, — сказала, как отрезала, Амелия. — Тебе надо было их видеть, Меррипен. Никчемная стая самодовольных павлинов.