Я вас люблю - терпите! - Вера Колочкова

Нет, не хотелось Кате в это утро идти в детдом, хоть убей. Отчего-то тряслась душа непонятным страхом, почти мистическим. Даже само старинное красивое здание Егорьевского детдома представлялось теперь не чем иным, как убогим сиротским приютом, вместилищем вселенских грехов и страданий. И в голову лезли всякие ужасные картинки – огромные спальни с серыми солдатскими одеялами на железных кроватях, бледные лица детей, суровые воспитательницы-держиморды. А еще – запах кипяченого молока, отталкивающийся от мертвенно-белых кухонных стен и ползущий по казенно-убогим коридорам. Она даже замедлила шаг, пытаясь унять противную внутреннюю дрожь. Но, взглянув на часы, снова заторопилась. Уже без пяти девять. Как бы то ни было, а опаздывать нехорошо. А вот и она, жидкая деревянная изгородь. Калитка открыта. Посыпанная гравием широкая дорожка ведет к крыльцу. Ну, господи, благослови, не дай в обморок со страху упасть…

– Здравствуйте, а вы к кому? – выскочила навстречу, как только Катя открыла дверь, шустрая девчонка с модно подстриженной наискосок челкой. Глаза из-под челки глядели с таким жадным и искренним любопытством, что у Кати немного отлегло от сердца. По крайней мере, никакого особого сиротского страдания в них точно не наблюдалось.

– Здравствуйте. Я к директору…

– К Алене Алексеевне? Это на втором этаже, пойдемте, я вас провожу!

– Спасибо. Проводи.

Девчонка деловито зашагала по коридору, потом вдруг резко развернулась и, продолжая движение спиной вперед, проговорила звонко, даже с некоторым вызовом:

– Ой, как от вас духами-то пахнет!

– Да? Тебе нравится?

– В смысле?

– Ну, хорошо пахнет или плохо?

– Не знаю… Просто пахнет, и все…

Катя лишь пожала плечами, немного растерявшись от такого странного ответа. Надо же – пахнет, и все. Даже никакой оценки не дала. И ведь наверняка в этом какая-нибудь психологическая закавыка есть – в безоценочности этой. А она, идиотка, ничего такого и не знает. Психолог называется. Дочка лейтенанта Шмидта, вот она кто здесь. А никакой не психолог. Господи, куда вляпалась?

– Вот! Вот здесь кабинет Алены Алексеевны. Да заходите, не бойтесь! Она там, на месте! – уже постучала костяшками пальцев в дверь девчонка, и даже дверь за Катю толкнула, и голову просунула в образовавшуюся щель. – Алена Алексеевна, это к вам! – крикнула она звонко и отпрянула, давая Кате дорогу.

– Спасибо, Ксюша… Кто там? Пусть заходят… – раздался из-за двери очень приятный молодой голос, и Катя шагнула вперед, успев мысленно отметить про себя – надо же, какое у девчонки теплое домашнее имя оказалось – Ксюша.

– Здравствуйте, здравствуйте! Вы Катя, да? То есть… Как вас по батюшке…

– Валентиновна, – поспешила сообщить Катя. – Екатерина Валентиновна. Здравствуйте…

Алена Алексеевна, встав из-за стола, уже шла ей навстречу, улыбаясь. Катя тоже разулыбалась ей поневоле – какая ж она оказалась приятная, эта директриса детдома! Даже с первого взгляда – приятная. Бывают же такие люди – харизматические в самом хорошем смысле слова. Притягивают к себе сразу, плеснув обаятельным простодушием интеллигентности, и сразу хочется для них что-нибудь хорошее сделать.

– Чаю хотите, Екатерина Валентиновна? Пойдемте вон туда, за перегородку, я там себе чайный уголок оборудовала.

– Спасибо… – смущенно проговорила Катя. – Только… Алена Алексеевна, вы обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста. А то неудобно как-то.

– Хорошо. Если тебе так удобнее. Ну, пойдем…

За перегородкой-ширмой и в самом деле все было оборудовано очень уютно. Столик, два мягких кресла, на небольшой тумбочке – электрический чайник, поднос с чашками, сахарница, вазочка с печеньем.

– А признайся мне честно, Катя… Когда сюда шла, боялась? – включая чайник и ловко расставляя по столу чайные приборы, вдруг произнесла Алена Алексеевна, глянув на нее мельком.

– Да. Боялась, конечно. Шла – коленки от страха тряслись. Я ведь… У меня специализация совсем другая, понимаете…

– Да понимаю, понимаю. Я в курсе. А только ты не бойся, Кать. Все мы поначалу чего-то боимся.

– Что, и вы боялись?

– А то! Как вспомню, чего вытворяла, когда только-только работать начала…

– Здесь работать?

– Да нет, вообще… Понимаешь, так получилось, что я сюда, в этот городок, после своего университетского истфака рожать приехала. К маме. Без мужа, но с дипломом. Дочке моей полгодика исполнилось, мама как раз на пенсию вышла. Вроде как можно и на работу пойти, да не тут-то было. Все школы обежала – никому историк не нужен, нет вакансий, год-то учебный в разгаре. И вдруг мне домой звонят – приходите, мол, у нас место словесника освободилось. Русский язык и литература. Я в ужасе! Сама понимаешь – где история и где русский язык с литературой? Но что делать – пошла. Ой, как вспомню… Давай свою чашку, я тебе чаю налью… Тебе покрепче?

– Да. Спасибо. И что? Как вы из положения выходили?

Помолчав и отхлебнув чаю, Алена Алексеевна тихо, будто про себя, рассмеялась, покрутила головой, подняла на Катю насмешливые умные глаза.

– Да ты знаешь, никак не выходила. Наоборот, я собиралась… Как бы это сказать… Блеснуть на нервной почве. У меня часы в десятом классе были, и я решила детей с творчеством Булгакова познакомить, моего любимого писателя. Еще подумала – уж про Булгакова-то я вам все расскажу, дорогие мои. Помню, зашла в класс, представилась и говорю – сегодня, ребята, я вас познакомлю с повестью Михаила Булгакова «Роковые яйца»… Представляешь, что тут началось? Они как начали гоготать, чуть под парты не свалились! А я не пойму ничего, сижу, глаза таращу. Что, мол, такое? Мне ж и в голову не могло прийти, что это название может вызвать какие-то пошлые ассоциации. Потом, когда поняла, в чем дело, взяла и аккуратно проставила в журнале двадцать пять двоек. По всему списку. Завуч мне такой скандал закатила – ужас. Рыдала потом два дня…

– И что? Из школы ушли?

– Ага! Как бы не так! Рыдай не рыдай, а без зарплаты все равно не проживешь. Надо было дочку кормить, у мамы пенсия маленькая. Так что не трусь, Екатерина. У всех у нас поначалу одни роковые яйца случаются.

– Да… Но там же школа была, а здесь – детдом… Ответственность все-таки.

– А, вот ты о чем… Что ж, это, конечно, хорошо, что ты такая ответственная. А только, знаешь, что я тебе скажу, дорогая Катя? Может, тебе это и странным покажется, но сама по себе ответственность в нашем деле вообще ни при чем…

– Как это – ни при чем? – ахнула Катя в недоумении. – Что вы? Извините, но я не понимаю!

– Ну, как бы тебе это объяснить подоходчивее… Вот что такое детдом, по-твоему? Сгусток большой жизненной несправедливости, правильно? Дом, где обитает детское горе. Чем его ни подслащивай, оно все равно – горе. И надо быть особенным человеком, чтобы в этом горе – именно быть. Понимаешь – быть! Жить в нем всей своей сутью. А это далеко не каждому дано. Это – как горький талант, слишком особенный. И таких людей – единицы. Если один на тысячу педагогов попадется, уже хорошо. А работать изо дня в день все равно кому-то надо! Не быть в этом, но – работать. Честно и добросовестно. Помнишь, как Пугачева с Галкиным пели – будь или не будь, делай хоть что-нибудь… Вот и ты – делай. Ты ведь потому и трясешься от страха, что не чувствуешь в себе сил для этого «быть»… Правильно?