Ромашка для Горыныча - Юлианна Клермон

Наталья Игоревна отдаёт выписку и уходит, а я стою около дверей своей палаты и пытаюсь прийти в себя.

Глава 9

За три недели, что я лежала в больнице, здорово похолодало. Хорошо, что неделю назад пришла стипендия. Девчонки купили мне тёплую куртку и ботинки, поэтому выхожу на улицу, упакованная как положено.

Зябко ёжусь от холодного осеннего ветра и накидываю капюшон.

Алина предлагала меня встретить, когда выпишут, но я категорически отказалась. У девчонок и так напряжённое время было — по три раза в неделю ко мне мотались, продукты привозили, причём старались накормить чем-нибудь вкусненьким и постоянно таскали мне фрукты. Уж как я ни просила, как ни ругалась на них, они и слушать не хотели, только переглядывались и загадочно улыбались.

— Тебе нужны витамины, — категорично заявляла Рита.

— А нам нужна здоровая подруга, — хитро подмигивая, добавляла Алина.

Смотрю на тяжёлое свинцовое небо, грозящее пролиться на землю мелким затяжным дождём, окидываю взглядом чёрный погрустневший больничный парк и медленно бреду на остановку. Под ногами шуршат пожухлые осенние листья, навевая хандру и грустные воспоминания.

Первые дни болезни практически не помню. В себя приходила буквально на несколько минут, окидывала мутным взглядом белый потолок палаты и снова куда-то проваливалась.

Не помню, чтобы в своей жизни хоть когда-то так сильно болела. Лечащий врач сказал, что люди с сильным иммунитетом практически не болеют, но если уж заболевают, то отрываются на полную катушку. У медиков вообще специфическое чувство юмора.

Подхожу к остановке. Народу выше крыши. Все стоят хмурые, нахохлившиеся, напоминают стайку осенних воробьев.

— Не знаете, шестнадцатая маршрутка давно была? — спрашиваю у седовласой бабулечки в кокетливом сиреневом берете.

— Ой, деточка, — хмурится она. — Ужас какой-то творится. Уже двадцать минут стою, вообще ни одной маршрутки нет. Забастовка, что ли, у них какая?

Растерянно оглядываюсь. Что же делать? Идти пешком далеко, на такси денег жалко, а маршрутка, может, ещё полчаса не приедет. Я же только после болезни, и опять в больницу попадать не хочется. Итак, вон сколько занятий в институте пропустила. Как буду хвосты подтягивать?

В глубокой задумчивости пялюсь в никуда.

Неожиданно к остановке подъезжает печально знакомая машина. Пассажирское окно открывается…

Целых три недели так прекрасно жилось без эффекта дежавю…

Демонстративно отворачиваюсь. Не буду смотреть. Вот просто не буду. Если я Горина не вижу, значит, его здесь нет! Вот такая странная логика. Мне можно, я только после болезни.

— Ромашка, поехали, подвезу.

Молчу. Не смотрю даже в его сторону. Не хочу!

Три недели! Три недели отвыкала, старалась не думать. И опять начинать сначала? Да что же это такое?!

— Ромашка, поехали.

Перевожу взгляд на носки ботинок. Новенькие ботиночки. Девчонки купили на рынке. Очень даже недорого достались, но видно, что качественные. И курточка у меня ничего такая. Тёплая, очень удобная, даже удивительно, как девчонкам выделенных мною денег на неё хватило. Я в ней вплоть до зимы могу ходить, не замерзну. А к зиме посмотрим, что делать. Может, пальто куплю. Или пуховик. И сапожки на меху…

— Садись в машину, я сказал! — слышу над ухом и от неожиданности подпрыгиваю.

Оборачиваюсь. Надо мной возвышается мажор. Подкрался со спины и нависает. Ожидаемо. Ничего нового не придумал. Подавлять своей массой тех, кто слабее — это наше всё!

Только не реагировать! Нельзя! Мне всё равно на него, всё равно… Розово-фиолетово… Даже будет лучше, если получится разозлиться. Злись, Соната! Это твой единственный выход.

— Отвали, — цежу холодно и отворачиваюсь.

— Хватит дурить, или уже всё зажило?

Рычит? У-у! А это что-то новенькое!

— Что зажило? — спрашиваю, даже не пошевелившись.

Хочешь со мной поговорить? Ну, так говори с моим затылком.

— Все те места, куда тебе уколы делали! — кажется, у кого-то заканчивается терпение.

— Тебе-то какое дело до этих мест?

— Мне никакого, а вот тебе, думаю, есть, — неожиданно Горин переходит на более спокойный тон. — Ромашка, садись в машину.

— Я сказала, отвали!

Слышу за спиной тяжёлый вздох, а затем чувствую на запястье немного болезненный жёсткий захват. Мажор тянет меня прямо к своей машине.

— Отстань от меня, дубина! — рычу тихо, не хочу устраивать концерт на всю улицу.

— Сядешь в тачку, отстану, — спокойно заявляет Горин.

— Я уже раз посидела. Задолбалась потом отдуваться!

Он резко дёргает меня к себе и толкает назад. Не больно, но ощутимо врезаюсь спиной в дверь его машины, а он нависает сверху и упирает руки в крышу. Я оказываюсь в капкане.

Ой, а взгляд-то какой грозный! Прям уже боюсь-боюсь!

— Я в курсе, какими фонарями ты собиралась светить по ночам на кухне, — рычит прямо в лицо. — Элина больше тебе ничего не сделает.

Горин смотрит тяжело, пронзительно. Мне жарко от этого взгляда. Чувствую, как розовеют щёки, и становится тяжело дышать. Не могу сдержаться, размыкаю плотно сжатые губы и судорожно выдыхаю.

Его взгляд моментально меняется: становится тёмным и каким-то жадным. И я не выдерживаю, опускаю голову.

Фигнал, пока лежала в больнице, прошёл. Но не угрозы блонды меня волнуют, а то, как Горин смотрит на меня. И ещё больше — как я реагирую на него!

— Плевать я хотела на твою Элину, и на тебя вместе с ней! — цежу сквозь зубы. — Отпусти меня и не удивляй народ.

Горин матерится сквозь зубы и грозно рычит:

— А тебе не фиолетово на народ? Села бы в машину, и никто бы не удивлялся.

Беру себя в руки и готовлюсь к бою. Мысленно собираю все доводы, чтобы он исчез из моей жизни, и желательно навсегда!

Задираю подбородок, открываю рот, чтобы выпалить гневную тираду и… встречаюсь взглядом с серыми глазами. Они сейчас по цвету свинцовое небо над городом напоминают — такие же тёмные, грозовые. Они такие… такие… Затягивают в себя…

Медленно выдыхаю. Нет, я не поддамся! Стоп, Соната! Нельзя! Соберись! Не забывайся! Тебе нельзя иметь никаких отношений!

— Горин, чего ты ко мне пристал? — стараюсь говорить спокойно, но голос предательски подрагивает. — Что тебе от меня надо? Неужели жизнь скучная стала, драйва не хватает? Или постебаться больше не над кем? А может, тебе меня жалко? Так я в жалости не нуждаюсь. Отвали уже!

Вижу, как в его глазах закручиваются тяжёлые смерчи, и снова — снова! — его взгляд завораживает, а запах обволакивает, становится тягучим, как мёд, и я понимаю, что проигрываю самой себе.

Он словно настоящий змей, гипнотизирует меня, подчиняет своей воле. Цепляюсь за остатки разума, но они куда-то уплывают.

— Я не хочу иметь с тобой ничего общего, —