Вкус серебра - Хелен Скотт

А в дупле дерева три маленьких зеркала запели.

Глава 10. Сильвир

Сад рассыпался в тот самый миг, когда она произнесла своё имя.

Не разрушился — не тем яростным обвалом, который я видел в мире смертных, когда сама реальность решала больше не поддерживать их конструкции. Это было нечто иное. Фундаментальная перестройка всего, что я создал, всего, что мы создали вместе в украденные мгновения её детства. Кристальные розы взорвались цветением так стремительно, что их лепестки рассекали воздух, словно серебряные ножи; каждый из них пел ноту чистого узнавания, от которой у меня ныли кости, резонируя гармониками, для которых они никогда не предназначались.

Ауреа Мирен Солис.

Слоги разошлись эхом по измерениям, для которых у меня нет названий, расходясь от того места в мире смертных, где она стояла, с силой камня, брошенного в идеально неподвижную воду. Только эта «вода» была самой реальностью, а круги по ней рвали дыры в аккуратных перегородках, которые удерживали наши миры разделёнными дольше, чем существовало большинство смертных королевств.

Я находился в центре нашего сада, поддерживая свою бесконечную вахту через сотни отражений, разбросанных по её миру. Витрины лавок в далёких городах. Лужи в забытых переулках. Поверхность вина в хрустальных бокалах. Любое место, где свет мог отразиться и показать мне обломки мира, куда мне было запрещено входить. Это была изматывающая работа — это постоянное наблюдение, когда моё сознание растягивалось так тонко, что временами я забывал, какое отражение удерживает какую часть меня. Но я делал это каждый день с тех пор, как она покинула меня, с тех пор, как Мелора украла её воспоминания и рассеяла их, словно семена, которым она надеялась никогда не дать прорасти.

Сад понял раньше меня.

Тропы под моими ногами, обычно твёрдые, несмотря на вид текучей ртути, внезапно взбунтовались и вздыбились, как живое существо в боли. Я опустился на одно колено, прижимая ладонь к поверхности, чтобы удержаться, и именно тогда её имя ударило меня с силой физического удара.

Каждое зеркало во вселенной треснуло.

Я почувствовал это через свою связь с миром — тысячи и тысячи одновременных разломов сложились в симфонию разбивающегося стекла, от которой у смертных пошла бы кровь из ушей. Но для меня, закалённого веками слушания призрачной мелодии, это было совсем иное.

Это было пробуждение.

Каждая поверхность, когда-либо державшая отражение, внезапно вспомнила своё истинное предназначение. Внезапно поняла, что разделение всегда было искусственным. Всегда временным. Всегда предназначенным быть преодолённым.

Она вспомнила. Мысль едва держалась — её разрывала сила ощущений. Она произнесла своё полное имя, и миры услышали её.

Моя форма замерцала, змея, человек и нечто промежуточное боролись за преобладание, пока преобразование сада требовало больше силы, чем я использовал за десятилетия. Деревья вокруг меня — невозможные конструкции из кристаллизованного лунного света и пойманного звёздного огня — начали расти на глазах. Новые ветви спиралью расходились в геометрических узорах, на которые было больно смотреть прямо, их поверхности показывали не просто отражения, а возможности — то, что могло быть, а не то, что есть.

Затем откликнулись цветы. Лунные цветы должны были распускаться лишь раз за лунный цикл, но теперь раскрылись одновременно, их лепестки разошлись, обнажая сердцевины, пульсирующие её магией, тем серебряным огнём, который я чувствовал даже отсюда. Они пели — на самом деле пели голосами, почти человеческими, и песня эта была мне знакома. Я не слышал её со времён до Раскола. Песня Королевы Зеркал вступала в свои права.

— Нет, нет, нет.

Слова сорвались с моих губ, пока я поднимался на ноги. Цена этого пробуждения уже росла: я чувствовал, как части меня тянутся к ней через межмирный разлом, притягиваемые магнетизмом её завершённого имени, её полностью осознанной сущности. Это было похоже на одновременное разрывание и пересборку, каждая клетка моего тела пыталась существовать сразу в двух мирах.

Рядом проявилось присутствие — фрактальное, мерцающее. Сира, её глаза разного размера широко раскрыты от чего-то, похожего одновременно на восторг и ужас. На этот раз она приняла форму молодой женщины, хотя её контуры оставались нарочито неустойчивыми, словно она ещё не решила окончательно быть этой формой.

— Ты это почувствовал? — её голос звучал сразу в нескольких тональностях. — Каждый порог стал тонким, как паутина. Барьеры буквально умоляют рухнуть.

— Почувствовал. — Я стиснул челюсть, когда очередная волна её силы прошла через мир. Сам воздух начал светиться серебряными отблесками — её серебром, отмечая всё вокруг знаком её притязания. — Насколько всё плохо?

— Плохо? — Сира рассмеялась, звук напоминал колокольчики в урагане. — Это не плохо, это великолепно. Это то, чего мы ждали. Миры наконец вспоминают, как прикасаться друг к другу.

Но я уже не слушал её.

Через сеть отражений я нашёл Аурею. Она стояла на коленях на поляне в Пограничном лесу, перед полым деревом. В руках у неё были три маленьких зеркала, которые я узнал сразу. Мы сделали их вместе — я и ребёнок, которым она была когда-то. Создавали их в саду до того, как всё рухнуло.

Они должны были стать якорями. Точками идеального резонанса между её миром и моим.

Она держала в окровавленных руках осколки нашей истории, и от этого зрелища что-то в моей груди треснуло, как скорлупа.

— Я должен добраться до неё. — Я уже двигался, следуя серебряным нитям нашей связи к ближайшему устойчивому порогу. — Она привлечёт внимание, Сира. Каждая сущность в обоих мирах почувствовала это пробуждение.

— Включая его. — Голос Сиры стал серьёзным, игривость испарилась, как утренняя роса под жёстким солнцем. — Багряный шевельнулся, когда она произнесла имя. Я почувствовала, как проснулся его голод и начал искать источник.

Лёд хлынул по моим венам, холоднее любого холода, на который был способен Зеркальный мир. Конечно, он заметит. Полное имя Королевы Зеркал впервые за десятилетия прозвучало бы для существа, питающегося отражённой силой, сущностью самих отражений, как маяк.

Преображение сада ускорилось вокруг нас. Тропы превратились в реки жидкого серебра, текущие в направлениях, которые физика бы не одобрила, но магия понимала идеально. Зеркала, висящие в пустоте, начали вращаться на невидимых осях, каждое показывало разные ракурсы Ауреи, разные моменты её жизни, разные возможности того, кем она может стать теперь, когда полностью приняла себя.

Мои метки — зеркальные отражения её собственных, но тянущиеся вдоль позвоночника, а не по рукам — вспыхнули ответным жаром. Они так долго спали, поблёкли до едва заметных линий за годы разлуки. Теперь