Реверс - Кейт Стюарт

Искры были, но до настоящего огня так и не дошло. А что такое настоящий огонь, я уже знала. И даже если я его потеряла, соглашаться на меньшее я не собираюсь. Я также отказываюсь верить, что мои шансы когда-нибудь снова его обрести так ничтожны, как утверждает мой бывший. Достаточно взглянуть на моего отца: он отпраздновал двадцать четвертую годовщину брака уже после того, как потерял женщину, которую считал любовью всей своей жизни.

Даже если большая часть меня верит Истону, я всё равно собираюсь стоять на своем и не терять надежду. Потому что альтернатива… к черту ее. Я слишком молода, чтобы считать себя проклятой и думать, что в любви для меня уже всё кончено.

Я не собираюсь подпитывать идиотскую уверенность Истона в том, что у меня нет ни малейшей надежды на настоящее будущее с кем-то. И я больше не ведусь на концепцию «единственного и неповторимого» — как бы правдоподобно она ни ощущалась временами, и особенно в такие дни, как сегодня.

К черту Истона Крауна и ту болезненную ясность, которую мне принесла любовь к нему.

К черту мужчин вообще, за исключением одного. Того единственного, на кого я почти всегда могла положиться.

Отец задерживается в дверях моего кабинета, пока я изо всех сил стараюсь снять с него бремя тревожного родителя.

— Пожалуйста, передай маме, что со мной всё просто отлично, и исчезай, о великий медиакороль, — отмахиваюсь я. — У этой принцессы дедлайн. Найди кого-нибудь другого, кого можно опекать и доставать.

Отец задерживается еще на секунду, когда на интеркоме загорается вызов. Я хватаю трубку, как спасательный круг, готовая говорить с кем угодно, лишь бы выпроводить чрезмерно опекающего стража из моего кабинета.

— Первая линия…

— Уже беру, — бросаю я, прижимая трубку к уху и продолжая жестами выгонять отца. Когда он наконец выходит из зоны слышимости, я нажимаю кнопку, уже приготовив на языке «без комментариев». — Это Натали Херст.

— Красавица…

Ошеломленная, я фокусируюсь на цветах на заставке и заставляю лицо принять нейтральное выражение.

— Ты в порядке? — В его голосе нет ни капли сарказма, но это ничуть не смягчает моего раздражения.

— Насчет щенка? Всё нормально. Я вообще не особо люблю животных. Забавный факт, которого ты не знал о своей бывшей жене.

— Черт, я не это имел в виду, — хрипло отвечает он. Голос шершавый, будто он только что проснулся.

— Ну, в чем-то ты оказался прав, — говорю я сухо. — Так что можешь себя поздравить.

— Натали… прости меня.

— Я уже простила тебя. И сделала это ради себя. Что-нибудь еще?

— Я в Остине.

— Да? Ну, поздравляю. Загляни в Sam’s на Двенадцатой, там отличное барбекю.

— Я могу тебя увидеть?

— Нет, спасибо. Я с трудом пережила нашу последнюю встречу.

Сердце колотится. Я наклоняю голову и начинаю печатать бессмысленный набор букв, лишь бы выглядеть занятой, чувствуя, как на меня давят эти колючие голубые глаза из глубины памяти.

Только не снова. Нет. Нет. Нет.

Ты — пятно.

После Супербоула Истон неделями не сходил с заголовков. Его продажи взлетели вместе с ненасытной жаждой публики к его фотографиям и любой личной информации. Выступление в перерыве словно швырнуло его в стратосферу — продажи выросли в четыре раза, а все двенадцать его синглов одновременно оказались в чарте Billboard, заняв места с первого по двенадцатое.

Лично же он исчез. Ни одного нового снимка.

Успех Истона стал нескончаемой темой медиа, а выступление «Сержантов» многие назвали одним из десяти лучших шоу в перерыве Супербоула за всю историю НФК.

И всё же сам Истон будто исчез. Без интервью. Без публичных появлений. Без объяснений.

— Позволь мне приехать к тебе, — говорит он. — Я хочу извиниться лично.

— Нет! — выпаливаю я, и сразу несколько голов поворачиваются в мою сторону.

— Нет, — повторяю уже тише. — Это плохая идея, и ты это знаешь. Послушай меня… с тобой всё хорошо. Даже больше, чем хорошо. И со мной тоже всё будет хорошо. Мне нужно, чтобы ты это уважал. Я рада за тебя, правда. Я принимаю твои извинения прямо сейчас, но, пожалуйста, больше мне не звони. Больше нечего обсуждать. Желаю тебе всего хорошего.

Кладу трубку и смотрю на телефон — ровно в тот момент, когда линия тут же загорается новым входящим вызовом. До меня начинает доходить вся тяжесть того, что я только что сделала, и я изо всех сил стараюсь не дать этой боли прожечь меня насквозь.

Он не звонил.

Тебе показалось.

Линии продолжают взрываться, счетчик сообщений растет — без сомнений, Холли и Дэймон пытаются до меня достучаться. Я отправляю им общее сообщение, чтобы успокоить, и они тут же начинают эмоциональный допрос в рамках экстренной проверки моего психического состояния.

— Проклятье, — бормочу я, опуская голову. Папа прав. Мне нужно хотя бы на несколько дней выйти из этого цирка, пока буря хоть немного не утихнет. Я хватаю ноутбук и иду через зал редакции. Взгляды сотрудников тянутся за мной, а я заставляю сердце сбавить темп.

Он не звонил.

Тебе показалось.

Его нет в Остине.

Я останавливаюсь у дверного проема отцовского кабинета и стучу. Он тут же ставит звонок на удержание, откидывается в кожаном кресле и сжимает антистресс в руке.

— Что случилось? — его взгляд падает на мой ноутбук.

— Ты был прав. Я уезжаю. Поработаю из дома пару дней. Прости, папочка.

— Посмотри на меня, — говорит он, и я поднимаю глаза. — Я выгляжу расстроенным? Не переживай.

Я чувствую его раздражение за меня по напряженной позе, но в глазах только любовь.

— Спасибо. Я тебя люблю.

— И я тебя. Возвращайся домой, если захочешь.

— Может, позже прокачусь на Перси. Я напишу.

С этими словами я торопливо направляюсь к черному выходу из здания. В ту же секунду, как я выхожу наружу, меня ослепляет техасское солнце, а где-то в квартале от меня кто-то выкрикивает мое имя. Голос незнакомый.

Они уже здесь.

— Дерьмо.

Роясь в сумке, сжимая в ладони электрошокер, я огибаю здание и на секунду замираю, заметив нескольких человек, собравшихся у главного входа. Развернувшись, я срываюсь с места, но они успевают увидеть, как я бегу в сторону кофейни, где с утра оставила машину, предусмотрительно готовясь к худшему.

Стоит мне свернуть за угол, как