Моногамист - Виктория Мальцева

Да, конечно, это так: глубину и сущность моего чувства к ней не описать словами, не выразить жестами, и слово «любовь» и близко не отражает всего ансамбля тех эмоций и чувств, ожиданий, желаний, преданности и признательности, долга, которые я испытываю.

Это больше чем любовь, но даже и этим большим не объяснить моей беспомощности, полнейшей неспособности существовать без неё.

А сейчас я не могу заставить себя встать и уйти совсем на короткое время, просто пару десятков минут без неё… которые могли бы быть с ней…

Странно всё это. Очень странно. Такого не было раньше… Я всегда жажду больше времени с любимой женщиной, но настолько тяжело отрываться от неё мне ещё не было. Что-то держит меня, что-то неясное, неопределённое.

Мимо проскальзывает мысль, что странность моих ощущений попахивает потусторонностью, что лучше прислушаться и никуда не ходить. Но её опережает другая: «Избавляйся от бреда в своей голове, Алекс, поднимай зад и иди на кухню».

Что я и делаю. Уже заходя в дом, замечаю, что солнце спряталось за небольшим ноябрьским облаком, знаю, что через пару минут оно появится снова, но повод вернуться к жене уже есть — и я возвращаюсь к ней с пледом, целую её успокоенное приближающимся материнством лицо, она засыпает в моих руках, так забавно отключается, и сердце моё, глядя на это, тонет в таком необъяснимом потоке любви и нежности, что я снова не могу подняться…

— Любимая, — шепчу, повторяя изгиб её брови своими губами, но она уже не слышит, её одолел безмятежный сон, ведь она в моих руках, моих объятиях и доверяет полностью, безраздельно, потому что верит — я тот, кто защитит…

И я не дам… Думаю, что не дам… Хочу верить, что не дам… Сделаю всё, чтобы не дать в обиду, уберечь…

Снова целую любимое лицо, улыбающееся сквозь дрёму, целую своего будущего сына, надёжно спрятанного в её животе, укрываю пледом и неимоверным усилием воли заставляю себя встать и идти на кухню — готовить для самых дорогих для меня людей.

Lisa Gerrard And Klaus Badelt — Sorrow

Кухня, стол, в моих руках форма для омлета…

Погружаюсь в странное состояние Дежа Вю… Словно всё это уже было однажды: мои руки, это пространство, свет, и состояние моей души, отчего-то тоскливо стонущей в это мгновение…

Внезапно чувствую, как неясный страх полностью овладевает мной, причём с такой силой, что по спине и затылку волной накатывают острые, почти болезненные покалывания…

Я в сознании, пытаюсь понять, что со мной происходит, и самое разумное, что приходит в голову — усилием воли собраться и делать то, зачем пришёл. Делаю: разбиваю продукты в миске, но даже этот звон венчика, касающегося стенок стеклянной формы мне кажется страшным, знакомым, переносящим меня в некое пространство, где я уже был однажды, и где мне было плохо.

Вновь отгоняю странные в своей тянущей тоске и отчаянии мысли, делаю то, зачем пришёл, и вдруг хлопок: я резко оборачиваюсь в сторону стеклянной стены кухни, и поражаюсь нелепости услышанного звука — словно комок снега, слепленный кем-то из детей врезался в толстое стекло… Но снаружи + 19 тепла…

Я вижу стекло, вижу высокий барный стул с чёрной сидушкой, на котором сидела она, взрослая, мудрая, почти такая же, как сейчас, сидела в том самом моём сне…

Ужас сковывает мою душу, страх разливается ледяной волной, неожиданно повергая меня в состояние приступа панической атаки, которых вот уже годы у меня не было ни разу…

Внезапно в моём сознании появляется лишь одна ясная мысль: подойди к стеклу…

И я иду, иду в то самое место, куда врезался несуществующий снег…

Я вижу террасу, я вижу свою жену на шезлонге, и женщину… Чужую женщину, всю в чёрном… У меня немеют руки, леденеет сердце, тысячи кинжалов вонзаются в мою плоть, неся невыносимую боль… В руке женщины нож, и этот нож в крови. Я знаю, чья это кровь…

Мгновения, и я на террасе, мгновения, и моя женщина в моих руках, мгновения, и я на крыше нашего дома, нашего гнезда, где мы и наши птенцы, должны были быть в полной, абсолютной безопасности…

В себя прихожу уже в вертолёте: одна моя рука прижимает к животу жены тот самый плед, весь уже пропитанный кровью, вторая делает то, чему так гениально обучил её Пинчер — направляет вертолёт туда, где у женщины, истекающей кровью, будет хоть малейший шанс выжить — в её же Университет, в госпиталь — самый продвинутый в регионе…

Я вспоминаю, как столкнулся лицом к лицу с женщиной в чёрном — ею была Кристина, она что-то сказала, но я не слышал её, и сам ничего не говорил: всё моё существо, вся моя энергия, весь мой потенциал был сжат в одну точку с единственной мыслью: «Как спасти?»…

В такие моменты человек способен на многое, неожиданное для самого себя, для всех других людей, необъяснимое, не укладывающееся в рамки понятий и представлений, в доводы науки.

На крыше больницы меня уже ждут реаниматологи, очевидно, я куда-то звонил… Но ничего не помню: моё сознание словно в тумане, люди и их действия, передвижения замедлены, а сам я словно заморожен.

Мне что-то колют в руку, и я чувствую, как отключаюсь, но прежде, чем сознание угаснет, успеваю заметить Тони и его искореженное ужасом лицо…