Шестое чувство - Дана Делон

Мы стартуем. Жером сначала бежит вполсилы, видимо, не верит, что я серьезно занимаюсь бегом. Впрочем, он быстро понимает, что к чему, и набирает скорость.

– А ты отлично бегаешь! – хвалит он, но я ничего не отвечаю.

Шрам на руке начинает побаливать – фантомные боли. Я бегала каждый день после своего возвращения из Италии. Я бегала до отсутствия воздуха в легких и боли в ногах. Мне казалось, я слишком медлительна и должна быть быстрее. Потому что, если бы я смогла убежать тогда, ничего непоправимого не случилось.

– Отличная сегодня погода, не находишь? – спрашивает Жером, в очередной раз прерывая ход моих мыслей.

И я вновь отвечаю:

– Угу.

Новая попытка завязать разговор с треском проваливается. Я правда хочу быть вежливой и воспитанной, но не могу заставить себя вести светскую беседу. После бессонной ночи у меня нет сил фальшиво улыбаться и делать вид, что жизнь прекрасна. Легкий утренний ветерок дует мне в лицо, небо потихоньку приобретает красный оттенок. Погода и правда замечательная, наконец пришла весна. Но я не могу разделить восторга с Жеромом, мне сложно дается общение с ним. Он мой отчим, и нравится мне, потому что в данный момент делает счастливой мою маму. Но я так хотела побегать в тишине, одна, заглушить назойливые мысли. В какой-то момент Жером понимает, что мы будем бегать без душевных разговоров, и прекращает задавать глупые вопросы. Мы наворачиваем круги вокруг османовских зданий в полной тишине, лишь слышны удары кроссовок об асфальт и наше громкое дыхание. Мы выбегаем к мосту, и я останавливаюсь, пораженная красотой этого города. Над Парижем поднимается солнце, окрашивая небо в нежно-розовые цвета. Первые лучи играют в водах Сены, она сверкает и переливается. А перед моим взором во всем своем великолепии предстает идеальная панорама из открытки. Эйфелева башня, парижские дома, деревья, река и пустой, абсолютно пустой город. Я стою на железном мосту, который, кажется, называется Альма, и не могу перестать любоваться невероятной картиной. Красивейший рассвет, в душе появляется знакомое чувство вдохновения. Глупая часть внутри меня мечтает показать этот рассвет Адаму, в голове возникают вопросы, спит ли он сейчас? Или, быть может, тоже наслаждается тем, как нежно-розовое небо постепенно превращается в белое, а после становится чисто-голубым? На глаза наворачиваются слезы. Мы теперь с ним в одном городе, и вместе с тем мы теперь чужие люди. Никогда бы не подумала, что он станет для меня чужим. Две капли падают с ресниц на щеки, и я быстрым движением стираю их с лица.

– Я хотел бы поблагодарить тебя за то, что не стала противиться переезду и поддержала Амели, – Жером называет маму по имени – и в его голосе столько тепла, – я прекрасно понимаю, как должно быть сложно менять привычный уклад жизни, особенно под конец выпускного класса, но, знай, я очень благодарен тебе и уверен, что все будет хорошо.

Он наверняка видел, как я стираю слезы. Я злюсь на себя, потому что в последнее время превратилась в чертову истеричку, которая не в состоянии контролировать эмоции. Он думает, что я плачу из-за переезда – какая ирония! Я плачу потому, что последние пять месяцев жила мечтами об одном-единственном человеке, я плачу, потому что нашла его здесь, в Париже, но жизнь решила посмеяться надо мной, и он оказался «лучшим в мире парнем» моей сводной сестры, дочки человека, который пытается меня сейчас успокоить и говорит, что все будет хорошо.

– Я знаю, что все будет хорошо, – уверенно отвечаю я. Потому что я не слабачка, которая будет лить слезы и жаловаться на жизнь своему новому «папочке», потому что неважно, что я чувствую и через что прохожу, он все равно мне не поможет, точно так же, как и слезы. Жером улыбается мне, показав ровный ряд белых зубов, и неловко хлопает по плечу.

– Мне нравится твой настрой, как и нравится, что вы теперь живете с нами. Эмма за долгое время впервые стала ужинать дома. У нас в принципе никогда не было традиции семейных ужинов. Ее мать была слишком зациклена на себе, а я на работе, знаешь, как бывает. А потом дети вырастают, и ты уже не навяжешь им новые устои.

– А где сейчас ее мама? – спрашиваю я.

За все время пребывания в Париже я ни разу ничего о ней не слышала, знаю, что она жива, потому что бабушка говорила, что Жером разведен уже как пять лет.

– Она сейчас в США, если точнее, покоряет Голливуд.

– Она актриса?

– Нет, стилист, – нехотя отвечает Жером, – я не общаюсь с ней, она периодически созванивается с Эммой.

Последнее предложение он произносит таким тоном, что я понимаю – расспросы закончены.

– Извини, если я лезу не в свое дело, – говорю я. В конце концов, мне жить с этим человеком под одной крышей, не хотелось бы, чтобы он думал, будто у меня нет чувства такта. – Сложные отношения с одним из родителей – это немного по моей теме, тоже не люблю лишних расспросов, – усмехнувшись, шучу я, чтобы сгладить неловкость. Уверена, мама рассказала ему все о моем отце.

Жером тепло улыбается мне:

– Побежали домой, Лили. Время близится к восьми, и тебе сегодня в школу.

Напоминание о школе вызывает озноб во всем теле. Ведь в школе я увижу Адама. На секунду в голове мелькает мысль, что я могла бы притвориться больной и никуда не идти. Так я сделала после нашей встречи в коридоре. Схватилась за голову в прямом смысле слова, пожаловалась Эмме на невыносимую боль, позвонила маме и вызвала Uber, потому что школа хоть и недалеко от дома, но я сама бы в жизни не нашла дорогу обратно. Я провела весь день дома, обдумывая произошедшее. Я не плакала. Я была в шоке. Соблазн притвориться больной вновь очень велик. Но я быстро отбрасываю эту идею, не буду прятаться, не буду скрываться. Я пройду через это испытание с высоко поднятой головой, не жалея себя и не вызывая жалость у окружающих.

– Побежали, – бормочу я и срываюсь с места.

«У меня получится, я смогу», – словно мантру повторяю про себя несколько раз. Я смогу находиться с ним в одном классе, я смогу избежать слез, я смогу удержать все эмоции внутри. С этими мыслями я бегу что есть силы. Бегу так быстро, что начинаю ощущать металлический привкус во рту и боль в боку, но не могу остановиться. Не могу перестать убегать, хотя отчетливо осознаю, что от себя не убежать и не скрыться.

Когда мы приходим домой, в коридоре нас встречает сонная Эмма.

– Ты бегал? – недоуменно спрашивает она у отца. – С каких пор тебя не устраивает беговая дорожка?

Жером за моей спиной застывает и, похоже, не знает, что ей ответить. А я все понимаю: мама, должно быть, рассказала ему о том, что я бегаю по утрам. Сегодня утром, когда я одевалась, он, скорее всего, услышал мои шаги и увязался за мной. Этот его поступок потрясает меня. Мне становится не по себе, ведь я все утро избегала разговоров с ним.

– Завтра в это же время, Жером? – не поворачивая головы, откашлявшись, спрашиваю я и опускаюсь на корточки, чтобы снять кроссовки.

– Было бы отлично, – тут же отзывается он радостным, бодрым голосом, – Эмма, хочешь, присоединяйся к нам.