Предатель. В горе и радости - Арина Арская

— Кажется, кто-то вышел из горя, раз пошли разговоры о поддержке, — вскидываю бровь.

— А ты и рада? — хмыкает. — Ну, я же тебе сказал, что тебе стоит чуток подождать со своими разговорами о том, какой я кобель и козел. И сейчас, кстати, — его глаза разгораются злостью, — будет к слову, что мой отец переворачивается в гробу, да?

Я молчу.

Руки мокрые от холодного пота.

— Кстати, ты, наверное, думаешь, что он помер от того, что узнал о Верочке? — Гордей щурится. — От Аллочки?

— Я ничего не думаю.

— И вызвал он меня на порку? М?

— Без понятия.

— Ну а что? Все очень логично, нет?

— Какая уже разница, — цежу сквозь зубы. — Он уже мертв.

— Можно ли тогда сказать, что я убил своего отца? — Гордей насмешливо вскидывает бровь.

Я должна сейчас уйти, но я не могу сдвинуться с места.

— Действительно, — Гордей тихо посмеивается и шагает в сторону ванной комнаты, — как я мог милому и прекрасному Цветочку так подло изменить?

— Не называй меня так, — глухо клокочу я.

— Почему? — останавливается у двери ванной комнаты. — Тебе же вроде нравились каламбуры “цветочки для цветочка”.

— У тебя какие-то ко мне претензии?

Гордей пристально смотрит на меня, и я понимаю, что сказала лишнего. Разговор становится липким.

— Претензии по поводу? — наконец спрашивает оторопевший Гордей.

Вот будет смешно, если я сейчас этой перепалкой подтолкну Гордея к мысли, что между мной и свекром могло бы что-то быть.

Поэтому я резко перевожу тему на обвинения:

— По поводу того, что я не в особом восторге от новости, что ты опять станешь папой.

Есть надежда, что Гордей еще не протрезвел. Он вчера много выпил, и у него явно сильное похмелье, которое угнетает когнитивные функции мозга.

— Да я тоже не в восторге, знаешь ли, — кривится, а после запирается в ванной комнате, и я закрываю глаза.

Прислушиваюсь к шуму воды, а затем стук, грохот и отборные маты от Гордея. Неужели я налажала со сборкой душевой лейки?

— Какого черта? — шипит Гордея и повышает голос. — Ляль! Это ты душ сломала? Нахуя, Ляль? Что за детские игры?

Похоже, он решил, что я душ сломала ему назло и чтобы с утра ему прилетела по голове моя маленькая женская мстя.

О камерах он не знал.

— Он ночью не работал, — отвечаю я Гордею тоже на повышенных тонах, прикидываясь дурой. — Я его немного поковыряла.

— Немного поковыряла?! — выглядывает из ванной комнаты мокры и разъяренный. — Да ты его на части раскурочила!

Вот теперь я выхожу из комнаты. Разбудить детей, позавтракать, и уехать на пару часов под каким-нибудь убедительным для свекрови предлогом.

Глава 23. Тошнит

— Гордей Вячеславович, — всхлипывает Лена, когда я вхожу в приемную.

Зареванная, опухшая и вся в черном. На похоронах секретарша отца очень много плакала. Сменила несколько платков.

Говорят, что секретарши либо отсасывают боссам, либо они в курсе всех его секретов. Либо одно, либо другое.

Я не думаю, что папа потрахивал Леночку. Вряд ли. Не тот он человек. И сейчас я не о благородстве его души говорю.

Не хочу сейчас думать, каким он был человеком.

— Я пришел поговорить, — закрываю дверь и щелкаю замком.

Выходит очень зловеще и мрачно.

— О чем? Меня теперь уволят?

— А есть за что?

— Теперь же все поменяется…

— И правда.

Шагаю к диванчику и плюхаюсь на него. Мог, конечно, зайти в кабинет отца, занять его стол, но что-то не тянет.

— Я должен знать, Лена, звонил ли ему кто-нибудь перед его смертью. Приходил ли, — закидываю ногу на ногу. — Может, он сам на какую-либо встречу ходил.

Я не могу понять, почему сегодня я проснулся с чувством, что мой отец был не тем, кем мы его видели и знали.

Это неправильно. Так не должно быть. Я обязан сохранить светлую память о нем и оставить его в могиле, но что-то не так.

И это “что-то не так” проснулось сегодня с диким похмельем. В тот момент, когда я хотел принять душ, а душевая лейка над моей головой буквально развалилась на части.

Она была явно разобрана и неумело собрана, судя по свежим царапинам и сколам. Я поинтересовался у Ляли, она ли этой ночью чудила, на что она огрызнулась: “Душ ночью не работал” и торопливо вышла из комнаты.

И в ней что-то поменялось. И дело не в моих подвигах.

Я учуял страх и стыд.

Что произошло ночью?

Я помню свой вопрос об Алле, потом Ляля заперлась в кабинете отца и затем этот взгляд, в котором больше не было скорби.

Что-то не так. С моим мертвым отцом и Лялей.

Нет, нет, нет. Не хочу об этом думать.

Может, нахуй все это? Он же умер, его закопали и пусть лежит под соусом “хороший отец, любящий муж и заботливый дедушка”.

Почему я сейчас почувствовал в нем такую явную угрозу? Он же действительно был хорошим семьянином.

Очень положительным человеком. Без изъяна. Не прикопаешься ни с одной стороны. И все его любили. Он был примером идеального мужика для женщин, друзей, родственников, подчиненных и для меня.

Только вот сейчас мне все это кажется лишь красивой картинкой, по которой я пытался строить свою жизнь, чтобы папу не разочаровать.

Если потеряешь Лялю, то второй такой женщины не найдешь.

Тебе повезло с Лялей.

Ляля такая умница и красавица. Настоящий цветочек.

Береги ее.

Я соглашался с ним, а сейчас понимаю, что меня все эти слова раздражали. Однако я давил в себе раздражение и даже агрессию, потому что… Потому что нет ничего плохого в том, что папа так любит невестку. Ляля же стала частью нашей семьи, и она, правда, замечательная женщина.

Он был частым гостем в нашем доме. Часто заезжал “по-пути” в те моменты, когда меня не было дома.

Чтобы увидеть внуков.

Внуков, ага.

Внуков.

Сжимаю кулак на подлокотнике.

Он мертв, и я не должен ковыряться в своих подозрениях. Мне противно. И было противно Ляле за закрытой дверью в кабинете, но почему? Что она там увидела, нашла, узнала?

И это давление от отца, что я должен носить идеальную Лялю на руках, пылинки