Предатель. В горе и радости - Арина Арская

А затем я кидаюсь к столу в желании расхерачит на мелкие осколки этот ублюдочный ноутбук, в котором можно найти другую грязь.

Я сейчас уверена в этом на все сто процентов.

А Гордей, козлина такая, прекрасно знает, что я не могу держать язык за зубами, если меня встряхнуть злостью.

Хотя он бы и сам докопался до того, что его папаша мерзкое чмо, которое подрачивало на меня.

Ненавижу!

Гордей на полпути ловит меня, а я уже верещу, пребывая в дикой и неконтролируемой истерике.

— Не трогай меня! Не трогай!

— Успокойся!

— Нет!

— Да чтоб тебя! Лиля!

Я в ярости отталкиваю его, отступаю и выдыхаю, смахнув волосы с лица. Гордей смотрит на меня, а по его взгляду я никак не могу понять его эмоций по поводу такой замечательной новости о папуле.

— Ты мне не веришь, да? — в отчаянии спрашиваю я.

Молчит, а по лицу пробегает тень брезгливости и растерянности. Верит, но вслух не хочет или не может этого сказать.

— Послушай, — вновь медленно выдыхаю я под немигающим взглядом, который стекленеет, — все же наша главная проблема — это развод.

Хочу перевести тему.

Переключить себя и Гордея на то, что решаемо, ведь мы живые. С изменами можно разосраться, развестись и разгрести последствия неверных поступков.

А тут что мы можем сделать?

Этот гондон мертв. Не выкопать же его и отпинать?

— Гордей, отдай мне ноутбук…

— Замолчи! — рявкает он на меня и вскидывает в мою сторону руку с выставленным указательным пальцем. Переходит на хриплый шепот. — Замолчи.

Я замечаю, что по нему пробегает волна дрожи, которая рождается от ярости.

Если бы Гордей мог переломать ноги Вячеславу, то я бы приняла это решение с женской благодарностью, пусть и между нами пролегли его измены, но этого не будет.

Гордей вышагивает по кабинету, нервно приглаживает волосы, а затем переворачивает с грохотом узкий стеллаж у стены. Молча.

Папки рассыпаются по паркету, и я зажмуриваюсь.

Я чувствую себя грязной и виноватой.

Я знала, что так и будет, хоть это совсем нелогично.

Но я должна была понять, заметить и почувствовать, а так выходит, будто я потакала старому извращенцу.

— Что в ноутбуке? — рычит Гордей.

— Не знаю, — сжимаю кулаки. — И знать не хочу.

Вероятно, Гордей сейчас тоже не очень доволен всей сложившейся ситуацией, и тоже видит в ней свою вину.

Это странно. Из-за Веры я не чувствую в нем бурлящих эмоций, а из-за отца и его пристрастий я аж осязаю кожей его злобу, бессилие и страх.

Да, в нем есть страх. Неужели за меня? Он тоже считает, что не защитил свою семью?

Перевожу на него взгляд, и шепчу:

— Не надо в это лезть глубже, чем есть.

— Почему?

А у меня чуйка визжит, чтобы мы остановились, а у шеи вновь чувствую влажный и липкий выдох.

— Что там может быть, Ляля?

Я не боялась с Вячеславом оставаться одна.

Меня начинает трясти.

— Надо остановиться, Гордей. Он мертв.

Мы часто пили чай, когда Вячеслав заезжал по пути и закидывал, например, как в последний раз мешок грунта для моего садика с красными лилиями.

У меня дрожат губы, а по щеке скатывается слеза.

Месяц назад был этот мешок с грунтом, и чай с моим любимым тортиком.

Я пячусь.

Гордей так и не моргает.

Чай с тортиком, а после…

— Надо остановиться…

Но мои мысли уже не остановить.

Потому что я понимаю, что у меня задержка.

— Ляля.

Чай заваривал Вячеслав.

Хорошо и весело посидели, обсуждая, как Яна на днях изрисовала лицо Левке маркером и как он несколько часов ничего не замечал.

Вячеслав посмеялся, и сказал, что было бы неплохо уже третьего родить.

А затем меня потянуло в сон.

— Хватит, — хриплю я. — Хватит. Умоляю хватит…

Меня потянуло в сон, и Вячеслав ушел, а я решила, что могу вздремнуть пару часов до возвращения Левы с футбола и Яны с танцев.

Я еле доползла до кровати и вырубилась, будто несколько суток не спала.

А теперь у меня задержка.

И проснулась я тогда, когда уже Гордей с детьми были дома и возились на кухне. Они не будили меня, решив, что надо мамочке отдохнуть. Я была разбитой, помятой и за дикой головной болью я проигнорировала дискомфорт между ног.

Я посчитала, что ко мне заглянул грипп, а с гриппом у меня иногда начиналась и молочница. Плюс ко всему за неделю до этого Яна со Львом валялись с температурой.

— Нет, — всхлипываю я, — нет… господи… нет…

Глава 27. Я же идиот

— Ляля…

Голос Гордея пробивается ко мне сквозь ватный гул в ушах и мои громкие истеричные всхлипы.

— Нет… нет… нет…

Я не понимаю, где нахожусь.

Я нырнула в липкий ужас с головой.

Когда я нашла фотографии, то знала, что тонкая корка льда подо мной треснет и что я захлебнусь вонючей грязью.

— Ляля!

Стальные пальцы Гордея сжимают мои плечи, а его черные глаза ищут во мне хоть искорку просветления.

На секунду его лицо смазывается, и я вижу Вячеслава.

— Нет!

И я опять кричу в попытках отбиться от Гордея, который тащит меня к диванчику, что вызывает во мне новую волну паники.

— Пусти! Нет! Нет!

— Ляля, это я! Я! Ляля!

Но его громкий голос не успокаивает, а объятия не дают чувства безопасности.

— Ляля!

У Ляли крышу снесло.

Гордей на секунду выпускает меня из рук, чтобы снять пиджак, и я кидаюсь прочь.

— Ляля!

Он нагоняет меня у двери, накидывает на плечи теплый пиджак и вновь тащит к дивану. Судорожный вдох, и в нос ныряет терпкий запах полыни, острота перца и тлеющего уголька из деревенской печи.

Гордей уже много лет не изменяет этому парфюму. Он четко ассоциируется у меня с одним из осенних вечеров, когда ловкие сильные руки завязали на моей шее мужской шарф, а я сказала, что мне очень нравится этот запах.

Размытое видение из прошлого переключает мозг, и я возвращаюсь в реальность.

Меня еще трясет, грудь рвут всхлипы, но на диване рядом со мной сидит Гордей, а не его мертвый отец.

— Я оставалась с ним одна… Одна…

— Ляля…

Я смотрю на Гордея и замолкаю.

И он молчит.

Он не дурак, и осознает, что моя истерика была не