Предатель. В горе и радости - Арина Арская

— Ляль… — он выдыхает.

— У меня задержка… — шепчу я. — Задержка, Гордей… Он… Я… Месяц назад, Гордей, он приезжал…. Чай, Гордей… Чай… Говорил, что тебе и мне пора третьего ребенка…

А затем порываюсь опять встать и сбежать, но Гордей рывком возвращает меня на диван.

Я забиваюсь в угол, подтягиваю к себе колени и обнимаю их, покачиваясь из стороны в сторону.

— Ты мне не веришь…

Гордей молча достает пачку сигарет и зажигалку. Вскрывает ее дрожащей рукой, достает сигарету, сует в зубы и зависает на несколько секунд.

Щелчок, вспыхивает огонек, и Гордей медленно затягивается дымом. Смотрит перед собой тем взглядом, с которым мужчины убивают, но некого убивать.

Не на кого сейчас выплеснуть злобу, которая выходит из его груди медленным дымными выдохами и дрожью.

Можно обвинить меня.

Это же я его впустила.

Я потворствовала этим встречам, и я жду, что Гордей закричит и скинет на меня ответственность. И я даже готова к этому, потому что так будет легче, чем сидеть сейчас и осознавать, что ничего нельзя сделать кроме того, как молча курить.

— Тебе не нравилось, что он…

— Замолчи.

— Но это так… Тебя раздражало то, что он приезжал… Раздражало…

— Лишь раздражало! — повышает голос и в диком остервенении смотрит на меня. — Лишь раздражало! Но я не понял! Не понимал! Да и как такое можно вообще понять?!

Замолкает, стискивает зубы и вновь затягивается.

— Что за пиздец, — Гордей стряхивает пепел прямо на паркет и повторяет, как тихую мантру. — Что за пиздец…

— Давай… просто… Гордей, давай…

— Ты опять про ебучий развод? — переводит на меня тяжелый взгляд. — Про Веру?

Я неуверенно киваю. Мы можем спрятаться за разводом. И я, и он. Он тоже это понимает. Развод сейчас может стать спасением. Разбежимся в разные стороны.

— Он тебя изнасиловал, — четко проговаривает Гордей. — Я же правильно понял? Опоил и отымел. Да? И, возможно, в ноутбуке есть запись этого мразотства. Так?

— Я не знаю…

— А ты мне тут, блять, про развод вещаешь.

— А что мне еще говорить?

— Это может быть и мой ребенок, Ляль, — Гордей бросает окурок на паркет и давит его носком туфли.

— Мы предохранялись, — сглатываю, — а вот вы с Верой, похоже, что нет…

— Об этом хочешь поговорить? — вскидывает бровь. — Сейчас? — опять повышает голос. — Сейчас?!

— А почему нет?! — рявкаю я. — Лучше о том, как ты трахал другую бабу, чем о том, что твой отец был уродом! И, может, если бы ты не был занят потрахушками с Верой, то ничего бы этого не было! Может, ты бы тогда понял, что у него едет крыша! Он твой отец! Твой! А ты мой муж! Ты должен был меня защитить! Ты! А ты с Верой снюхался!

Едва заметно щурится. Дергается верхняя губа.

— И ты больше ничего не решишь! Ничего не изменишь! — верещу я. — Ничего! Единственное, что ты сейчас можешь, это развестись со мной!

Гордей встает, прячет пачку сигарет и зажигалку в карман брюк, не отрывая от меня взгляда.

— И я просила тебя не лезть, — смотрю на него в отчаянии. — Просила оставить меня в покое и продолжать лелеять свою скорбь по нему. Что толку от тебя сейчас?

Наклоняется и спокойно говорит:

— Ты права, Лиля, не защитил, однако прежде всего ты у меня искала защиты или у моего отца? М? Сраный патриарх клана, — цыкает, — душный ублюдок. И я думаю сейчас, что я не горевал, а не мог поверить в свое счастье, что он подох.

— Так ты полез на Веру, что недотягивал до папули? — меня опять накрывает дрожь.

— Возможно, — взгляда не отводит.

— Так ты мужик или подросток в бунте?

Я должна заткнуться. Я говорю гадости, за которыми скрываю страх и отчаяние.

— Я для тебя, для матери, для всех других был лишь сыном своего отца, Ляля, — он вздыхает. — Его продолжением, которое должно, в конечном итоге, стать его копией. Так что, подросток в бунте слишком громко для меня. И знаешь, мужиком для тебя был мой отец, у которого мне стоило многому поучиться.

— Прекрати…

— Что ты сразу полезла в кусты, Ляля? — скалится в улыбке. — И ведь будь ты в него влюблена, то это было бы куда понятнее и проще, чем то, что ты видела в нем идеального мужа, отца, деда и человека. Если бы ты в него влюбилась, то честной давалкой ушла бы от меня, а так годами вы все чуть не молились на него, и мне и слова против не сказать. Я не подросток, Ляль, нет, — наклоняется ближе и шепчет. — Я чувствовал себя в семье идиотом. Я не знаю, как вести бизнес, я не знаю, как ухаживать и радовать жену, я не знаю, как воспитывать детей, я не знаю, как общаться с матерью, я не знаю, как правильно шнуровать туфли. Меня надо учить, мне надо советовать, подсказывать. Я же идиот, да?

Молчу, потому что я не могу опровергнуть того, что не было советов. Они были, но такие, против которых не возмутишься, ведь будешь выглядеть реально идиотом. И со многими советами я, пусть мысленно, но соглашалась.

— И раз я такой идиот, — Гордей распрямляется и повышает голос до вибрирующих ненавистью ноток, — то можно отыметь мою жену! И ведь, правда, идиот! Правда! И теперь я опять идиот даже после его смерти! Потому что нихуя с ним больше, блять, не сделаешь! И как ты думаешь, — смотрит на меня взглядом безумца, который может сам себе вскрыть глотку, — а не провернул ли он такой фокус со Львом и Яной, а?! — переходит на рев, от которого дрожит воздух. — Может, они мои младшие брат и сестра?!

Глава 28. Нахихикалась

— Они твои дети, — у меня кружится голова.

Накрываю лицо ладонями и замолкаю.

Я не знаю, что делать дальше. Да и если честно, я будто отключаюсь от реальности, в которой я ничего не контролирую и ничего не решаю.

Все, во что я верила, оказалось лишь радужной пленкой на черной вонючей