Лекарство от верности - Галия Мавлютова

* * *

Вовка исчез. Ушел молча, не прощаясь, не выясняя отношений, даже записки не оставил. Я узнала об этом лишь через несколько дней случайно. Позвонила домой, чтобы предупредить о том, что задержусь на работе. Трубку снял Дмитрий.

– Димочек-сыночек, а где наш профессор?

Вовку в семье звали «профессором», ему присвоили гордое звание в родной консерватории. В трубке долго молчали. Сопели.

– Дмитрий, что с тобой? Что-то болит? – я встревожилась.

– Ничего не болит, ничего, успокойся, мамочка.

И Дмитрий вновь замолчал. Я тоже молчала. Сын никогда не называл меня «мамочкой». Это что-то новое и непонятное. Кажется, я совсем забросила семью. Забыла, что у меня есть сын. Молчание переросло в тревожное предчувствие.

– Папы нет дома? – спросила я.

Даже не спросила, лишь констатировала факт. Муж ушел. Сын не может произнести ответ. Поэтому он молчит, а молчание отвратительнее любого скандала.

– Понятно, – сказала я, – скоро приду. Ты никуда не уходи. Слышишь? Дмитрий, ты слышишь?

– Не кричи на меня, – сказал Дмитрий и повесил трубку.

Я тоже положила трубку и полетела, но сегодня меня несли другие крылья. Я боялась потерять сына. Дмитрий заперся в своей комнате. У него есть такая дурная привычка – запираться от вездесущих родителей на ключ. Иногда он применяет свою привычку в качестве наказания за родительские провинности. Я подергала ручку. Бесполезно. Придется ждать, пока Дмитрий выйдет из комнаты. Я взяла стул и уселась у двери, чтобы не упустить последний шанс. Если Дмитрий прошмыгнет мимо, я уже не смогу достучаться до него. Лишь одна я знала секретный код, как достучаться до сыновнего сердца. Муж не знал, а я владела заветным ключиком. Если у меня хватит выдержки, я смогу объяснить Дмитрию, смогу найти улетевший тончайший волосок, похожий на обрывок паутины, до сих пор помогавший нам выстраивать сложную систему общения. В третьем часу ночи дверь отворилась. Дмитрий удивленно посмотрел на меня.

– Ты уже дома? – спросил сын.

– Да, на работе задержалась. Вот, присела отдохнуть.

Я старалась говорить беззаботно, весело, будто не отсидела под дверью шесть часов.

– А-а, – он прошел мимо меня, будто я была случайной прохожей, невольно оказавшейся под его осуждающим взглядом.

– Дмитрий, ты ужинал? Хочешь чаю? – мне нужно было чем-то заманить его на разговор.

– Нет, не хочу.

И сын скрылся в ванной. Теперь он не выйдет оттуда, покуда я толкусь под ногами. Пришлось имитировать хождение по кругу. Дмитрий вышел из ванной и натолкнулся на меня.

– Хочешь поговорить? – спросила я.

– Нет, не хочу.

– Ты действительно ничего не хочешь мне сказать? – я уже ни на что не надеялась.

Слишком поздно. Мое время ушло.

– Не хочу, – сказал он и закрыл дверь. Из-за закрытой двери явственно донеслось: «Мне такая паршивая мать не нужна! Уходи».

И я ушла. Оставила его одного. Я ушла из дома, чтобы ему стало спокойнее. Вернулась под утро. Дмитрий еще спал. Я позвонила на работу и вялым голосом сказала, что неожиданно заболела. Придется коллективу обойтись без меня, коллеги явно приуныли, но тут же клятвенно заверили, что не пропадут, выстоят. Я и не сомневалась. Естественно, выстоят. А у меня открылась новая страница в семейной книге. Изо дня в день я выстаивала под дверью сына долгие часы. Ждала. Молила о прощении. И знала, что нет мне прощения. Я предала мужа и сына. Предала себя.

Шли монотонные и печальные дни. Утром Дмитрий уходил в школу. После школы торопился в спортивный клуб, потом несся в музыкальную школу. Возвращался поздно. Окидывал строгим взглядом вешалку, на которой обычно висела отцовская куртка, и проходил в комнату, безмолвно минуя меня, будто обходил какой-то предмет, стоявший в проходе. Меня он не видел, вообще не замечал, будто не было у него больше матери, даже паршивой. Дмитрий не мог меня простить. Прощение сына нужно было выстрадать. Оно не приходит мгновенно. И я склонилась. Мне стало жаль этого маленького человека. В своем внутреннем мире, который уже давно не понимала, он заложил что-то свое, то, что мне было неведомо, то, о чем даже не могла догадаться. Погруженность в себя сын взял у своих родителей. Мы всегда отличались особой созерцательностью. Гордились ею. Дмитрий пошел в нас. Он превосходно обходился собой. Ему не нужны были слова утешения, какие-то объяснения. Он понимал ситуацию так, как мог понять только он, и никто другой. Я забыла о своей любви. Никто на свете не смог бы заменить мне сына. Я могла отдать все, лишь бы вернуть обратно любовь и доверие Дмитрия. Наступил момент, когда я пришла к сыну и сказала, не корчась от внутренних судорог.

– Дмитрий, ты можешь отказаться от меня. Можешь проклясть меня. Можешь возненавидеть, только не молчи. Выслушай меня. Дай мне выговориться. Пожалуйста. Я прошу тебя. Я постараюсь не врать тебе. Ты поймешь меня?

– Да, – сказал Дмитрий.

– Можно я сначала задам один вопрос? – сказала я и взглянула ему в глаза.

Сын коротко усмехнулся. Дмитрий знал, о чем я хочу спросить. И он знал ответ.

– Ты хочешь жить с отцом? – спросила я.

Если бы он ответил: да, хочу жить с отцом, я отпустила бы его, не стала бы удерживать. Разве можно удержать любовь?

– Я хочу, чтобы мы жили вместе, – вежливо и спокойно возразил Дмитрий.

И я обняла его. Его ответ вселил в меня надежду на возвращение прежней жизни, когда я была безмятежной и счастливой. Я ничего не утаила от него, доверчиво рассказав про детский сад, про маленького мальчика, которого звали Вовкой, про маму, про спрятавшуюся от меня могилу, упомянула о своем отце, о котором ничего не знала и не знаю, а еще я рассказала про свою беду. Мы долго сидели в темной гостиной, где на тумбочке одиноко стоял погасший компьютер. Он напоминал покойника, забытого в морге. Дмитрий тихонько подрагивал узкими мальчишескими плечами.

– Ты очень любишь этого Диму? – строго спросил Дмитрий.

– Не знаю, сын, не знаю. Если бы знала, все было бы гораздо проще. Папа не любит неопределенности. Я знаю. Он не выдержал бы долго. Папа решил оставить меня одну, чтобы я разобралась в себе. Понимаешь?

– Да, понимаю, – сказал Дмитрий.

Его голос утратил строгость.

– Может быть, мне никто не нужен, ни папа, ни Дима. И другие мужчины не нужны. Я не знаю этого. Но одно я знаю точно и наверняка. Мне нужен ты. За тебя я отдам всех. Жизнь за тебя отдам. Ты понимаешь, сын? – спросила я, уже точно зная, что Дмитрий понял меня.

Он еще не простил, но уже был готов простить.

– Ты можешь подождать, пока я разберусь в своей душе? Для меня это очень важно, чтобы ты согласился потерпеть, – сказала я, надеясь, что Дмитрий не откажет мне, согласится на мое предложение.

– Нет, ты должна разобраться сегодня. Сейчас. Мы не можем ждать слишком долго. Мы с папой тоже люди, согласись! И мы имеем право на собственную жизнь, – он ответил как взрослый мужчина, зрелый и умудренный.