Наши тонкие струны - Крис Таллик

– Ни за что, – говорит Крис. – У меня всегда все серьезно.

024. Мы же дружим

Тем временем в комнате Максима темно и тихо.

Маск прислушивается к далеким звукам из ванной. Он знает все звуки в своей квартире. Ему довелось однажды слышать даже то, о чем было запрещено вспоминать под страхом немедленной казни. Так ему пригрозила сестра. Когда-то раньше. Но он не забыл.

Он многое о ней знает. Странно: за это он любит ее еще больше. Как сестру… и даже немножко как брата. С ее-то характером.

Было бы интересно, думал иногда Макс, если бы он был постарше, чем Крис. Что-то бы изменилось? Или нет?

Все равно она лезла бы командовать. А он бы слушался.

Но сейчас Крис далеко. И ей не до него. Вон как вода плещется. Даже завидно.

Зато здесь – с ним наедине – самая красивая девушка. Пусть даже она вся израненная и в маске.

Маск – это его прозвище. В честь известного миллиардера-изобретателя. Смешно, не правда ли?

Говорят, тот Маск тоже был изрядным интравертом. Но у него-то все получилось. Потому что он быстро принимал решения. А не сидел как дурак на полу и не размышлял, с чего начать.

– Маш, – окликает Максим. – Давно хотел тебе спасибо сказать… что взяли меня в проект. Я же знаю, Крис сперва не хотела. Сомневалась. Но я ей сказал, что ты не против…

– Ты даже не соврал…

– Спасибо… а скажи мне еще одну вещь… Крис тебе нравится?

– Ну… мы же дружим.

– Мне на самом деле она тоже нравится. Я даже к ее манерам привык. Могу ей все простить. Потому что мы одинаковые. Можем подраться, а потом помириться. Мы даже из дома хотели сбежать вместе… пока мелкие были… ну, то есть ей было четырнадцать, мне тринадцать…

Максу так кажется, или Маша смотрит на него с интересом? Тогда он решается продолжить:

– Маш, а я тебе тоже нравлюсь?

Машкины глаза таинственно мерцают в темноте. Ей ничего не стоит ответить «да», тем более что это не такая уж и неправда. Но она отвечает грустно:

– Максимчик. Прости. Я не отвечу.

– Почему? Потому что Крис запретила?

– Нет. Просто я… стараюсь об этом не думать.

– О чем?

– О том, что… когда включится свет… ты увидишь то же, что и все остальные. Что лучше бы я была в маске.

– Нет… нет… ты мне в любом виде нравишься…

Вот так хочешь иногда признаться в своих чувствах, а получается всего лишь корявый комплимент. На грани провала. Собственно, это и есть провал.

– Ты просто меня жалеешь, – отвечает Маша. – Не говори, что это не так.

– А ты меня не жалеешь?

Эх, эх. Бедный Макс. Все-таки он не удержался и пожаловался на свою несчастную судьбу. Да, это чертовски точное замечание, вот только парни так не говорят. Так говорят девочки, и то не все. Как могли перепутаться характеры у брата и сестры, когда они даже не близнецы, а всего лишь погодки? Загадка природы.

Но то, что говорит Маша, звучит еще загадочнее:

– Прости, Макс. Я не могу никого жалеть. И любить никого не могу.

025. Самая главная тайна

Мама Крис тоже не спит. И тоже прислушивается.

В ванной плещется вода. Кто-то с грохотом роняет душевую лейку, после чего резко становится тише. Только это такая… особенная тишина.

Когда в доме оказывается сразу четверо подростков, тишина даже тревожнее, чем шум.

В ее время такой формат назывался «впиской». Сейчас, кажется, тоже. Хотя она много чего не знает о современной молодежи.

Мама Крис вздыхает. По крайней мере, в ее доме для нее нет тайн. Кроме разве что одной, самой главной, о которой она заставляет себя никогда, ни за что не думать.

Она не справится с этой тайной. А с этой внезапно возникшей тишиной – очень даже справится.

И вот она подходит к двери, на которой прикреплена табличка – крохотная девочка под душем. По соседству с писающим мальчиком. Тьфу, кринжатина, как теперь говорят.

Пару секунд она прислушивается. Потом громко стучит в дверь.

– Эй, господа музыканты! Рекомендую ходить в ванную по одному, а не дуэтом. Пока что это только предупреждение. Но уже последнее.

За дверью легкая паника. Спустя несколько мгновений шум воды стихает. Только слышно, как кто-то (к счастью, кто-то один) поспешно натягивает футболку. Сослепу врезается локтем в батарею и шипит от боли.

– Да мы ничего такого и не делали, мам, – правдиво (ну, почти) говорит Крис. – И это… у нас не дуэт. У нас квартет. Самый лучший в мире.

026. Нервы, как веревки

Ночью квартет честно распался – мальчики налево, девочки направо. Если кто-то думает, что мама не заглянула и не проверила, он ошибается. Проверила.

В правой половине комнаты, за перегородкой, Маша и Крис устроились на широкой кровати. На разных подушках, маленькой и побольше. Крис под легким летним одеялком, Маша – под клетчатым пледом. Тесновато, но уютно.

Пока горел свет, Крис успела рассмотреть машкину фигуру в зеркале. И нашла ее идеальной. Если бы… если бы не адский шрам на шее.

Сама она постеснялась засветиться на том же экране. Так и сидела на кровати, обхватив коленки руками.

Машка проскальзывает к стенке, чтобы волчок не кусал.

Натягивает плед на подбородок.

– Сейчас смешно было, – говорит тихонько Крис. – Я такая в ванную захожу, а там наш Сережка. Так перепугался, даже облился весь.

– Ты его полотенчиком вытерла? Махровеньким?

– Обойдется.

В полутьме Машка сняла маску. С левой стороны даже шрам почти не заметен.

– А ты не думаешь, что у него к тебе все серьезно?

– Да это вообще не моя проблема, – легко отрекается Крис. – Ну, он милый. Чего ж теперь.

– Правда?

– Примерно так.

Крис умолкает. Она и сама не всегда знает, что с ней происходит. И это уже проблема.

– Ну да, он милый, – повторяет она еще тише. – Красивый. У него руки сильные… только он же… ничего не умеет. Боится всего. У него же еще никого не было, кроме аккордеона. Что я, не вижу?

– Ты любишь только тех, кто умеет?

– Н-ну… да. Так получилось.

Нет, признаваться по-прежнему нельзя. Можно только попытаться объяснить.

– Я люблю тех, кто не боится, – шепчет Крис. – Я помню… в самый первый раз… он не боялся. Все, что он делал, мне это не нравилось… но мне нравилось, что он не боялся. Он был