Наши тонкие струны - Крис Таллик

– Программу нам в целом залитовали, – говорит он. – Если есть вопросы, давайте… скорректируем…

Пехтерев приобнимает Фила за пояс:

– Да ну, какие вопросы. Расслабьтесь уже, дорогой мой. Я сегодня не на службе. И вообще… Что, если когда-нибудь опять прикажут международный проект делать? А у нас уже и песенки в наличии. Разве это плохо? Наоборот, хорошо. Даже баян из темы не выбивается… хоть и баян.

– Это аккордеон.

– Да по мне, пусть хоть арфа. Главное, чтоб свое место знала. Я тут как раз хотел уточнить, Филипп Филиппыч… вы ведь тоже в отпуск пойдете до сентября? Пока учебный год не начнется?

Фил нехотя кивает.

– Вот и я сподобился наконец. На море, недельки на две. Только еще не решил с кем. После развода такую ощутил легкость в теле, вы не поверите. И предложений сразу масса, включая дочкиных однокурсниц. Короче… вы это… позволите мне с вашей рыженькой поговорить? Ну так, по-свойски?

Фил бледнеет. Снова вытирает лицо салфеткой. Что-то жара никак не спадает. Сейчас бы бросить все да пойти искупаться, думает он почему-то.

– Если без шуток, то даже не знаю, – говорит он. – Я ж не могу вам запретить.

– Ну почему. Можете. Только зачем? Мы же взрослые люди, все понимаем.

– Вот именно, взрослые. А они…

– Ох, да вы моралист. Будто сами не пользуетесь? Или свежачка жалко?

Здесь Филипп Филиппович совершает самый мужественный поступок в жизни. Ну, если не считать развода пять лет назад. Он бросает пару невежливых слов, молча поворачивается на каблуках и уходит.

– Смешно, – говорит Пехтерев сам себе. – Ну да мне-то пофигу…

029. Один из миллиона

– Вы только за этим и приехали, что ли? – спрашивает Крис у человека в американской футболке. – Пригласить меня на море?

На ее лице красные пятна. Гитара все еще закинута за спину, как у бродячего музыканта.

Пехтерев не сводит с нее глаз. Глаза у него серые, выпуклые.

– Ну, а если я скажу «да», что ты подумаешь?

– Подумаю, что…

Крис умолкает.

Этот человек ей неприятен. Он старше ее лет на тридцать, но дело даже не в этом. Ей неприятен его голос. Его двусмысленные разговоры по телефону. Тогда, раньше. Когда нужно было сделать разрешение для Кристалликов.

Но есть одна сложность. Ее никогда не приглашали на море. Даже наглый отчим. Хотя время от времени обещал.

Они оба наглые, но по-разному. У одного на эту наглость есть деньги, у другого нет.

Деньги не лучшая компенсация за обиду. Но когда тебя обижают бесплатно, это совсем никуда не годится.

Так. Надо что-то ответить.

– Я подумаю, что вы зря потратили время, – говорит Крис. – Я даже могу сказать это вслух.

– Ты грамотно общаешься. Сразу видно – из культурного института.

– Извините. Мне некогда. Сейчас девчонки переоденутся, и снова наш выход.

Пехтерев морщится. Они стоят за кустами, в стороне от сцены. Их даже почти совсем оттуда не видно.

– Девчо-онки, – повторяет он. – Тебе что, твои девчонки дороже моего предложения?

– Не все. Если честно, только одна. И еще один парень по-своему дорог. К остальным можете обращаться, я слова не скажу.

– Издеваешься?

– Да почему. Видели Аньку из «Валенок»? Которая босиком танцует? Да она после вашего… предложения… от счастья так завизжит, что на том берегу слышно будет. Познакомить?

Пехтерев пыхтит и негодует:

– К черту твоих девиц. К черту твои валенки. Ты что, до сих пор не догоняешь? Тебе вообще никакие девчонки больше не понадобятся! И никакие мальчишки! Забудь про Бессонова! Про свой институт убогий! Я тебе предлагаю билет в другую жизнь. В счастливую жизнь, которая не для всех. Ты такого даже в рекламе не увидишь. Там не надо ничему учиться, там надо просто жить. Это лотерея «один из миллиона»! И ты прямо сейчас в нее выиграла!

– Стесняюсь спросить, и за что мне такое счастье?

– Просто за то, что ты мне понравилась! Мне, если хочешь знать, только такие и нравятся! Такие вот рыжие оторвы, вроде тебя! У меня уже эти дутые дурищи из фитнес-центров во-от где сидят!

– Это я дурища, – усмехается Крис. – Трубадурища. Слушаю вас сейчас, как бы даже всерьез. И даже как бы верю.

– А что, не веришь? Думаешь, я тебя кину? Думаешь, у меня на тебя денег не хватит? Хватит. Хочешь, я на тебя прямо завтра золотую карту заведу? Для начала полляма положу, чтоб лишний раз не светиться. Или хочешь миллион?

– Хочу. Очень хочу. Только я его по-другому заработаю.

– Песенками? Вот и правда ты дурочка. Песенки поют, когда миллион уже есть. Это горькая правда жизни. Ты еще не поняла?

– Если бы так было, я бы пошла и повесилась, – серьезно говорит Крис. – Если жизнь так устроена, то мне такая жизнь не нужна.

– Ох, ладно, ладно. Я иногда забываю, сколько тебе лет. Ты меня не слушай. Просто делай, как я говорю… и не пожалеешь. Слышишь, рыжик?

Подумать только: этот чел протягивает пухлую руку. Гладит Крис по плечу. Пробует поправить гитарный ремень. Говорит заботливо:

– Не тяжело? Хочешь, оставим здесь твою балалайку… да и свалим незаметно?

Этот прием пикапа работает в восьмидесяти процентах случаев. Но не в случае Крис. И гитару обижать уж точно не следовало.

– Я «Гибсона» не брошу, – говорит Крис. – Я лучше сейчас проверю, что крепче. Его дека или ваша голова.

Он отступает на шаг:

– Вот и поговорили. Ну, как знаешь. До скорого. Подруге передай привет. Кстати… у меня тут идея родилась. Не пригласить ли ее на то же самое? В смысле, на море? Может, она поумнее тебя? Просто… маскируется?

Пощечина выходит болезненной. Руки у Крис тонкие, но пальцы сильные, как у всех гитаристов и даже у клавишников.

На рыхлой белой щеке – розовое пятно.

Она видит, как этот человек уходит. Она прекрасно понимает, что могло произойти только что. Чего не случилось. И она понимает, что кое-что еще может случиться – что-то совсем другое – и от этого ей плохо. Не такая уж она и маленькая, Крис Кляйн. Ей восемнадцать.

Филипп Филиппыч находит ее в парке, в темных аллеях, подальше от всех. Он как будто знает, где искать. Крис стоит, прислонившись спиной к здоровенному дубу, к которому прислоняться запрещено, о чем сообщает специальная табличка. Гитара лежит рядом на травке.

Фил хмурится.

Ему тоже тревожно. Господин Пехтерев куда-то сгинул и даже не попрощался.

Хотя все ясно и без слов.

– Не грусти, – говорит Фил. – Пусть даже наша «Молодость» на этом и закончится… но ты