Крепостная - Марьяна Брай

— Никуда без них, Фирс. Коли в феврале нас не тронет, то март сугробов надарит. Знаешь ведь, что в марте бродячую собаку может занести. У меня другие переживания, - хозяин глубоко вздохнул и скривил губы.

Я поражалась тому, что Осип Германович вел себя с Фирсом как ровня. В этом доме он родился, вырос, знал все премудрости и особенности края. Домна же, городская до мозга костей, до последнего не смирилась с жизнью на чуть ли не окраине государства, как она говаривала. И не простила этого супружества Остапу.

Сейчас в доме царил мир. И как бы это не было цинично, я радовалась, что ее не стало. Здоровая атмосфера позволяла барину говорить с нами громко, разъяснять непонятное, да и вести себя не как барин вовсе.

Мы не наглели. Не был барин слабым, не был злым. Оттого все его уважали и сами торопились сделать все по делу, да так, чтобы он заметил и непременно похвалил.

— В феврале объявят об отмене крепостного права, - выпалил он громко и замер, глядя на нас с Фирсом. Я в этот момент ставила на стол самовар, а Фирс готовился его раздувать.

— Чего? – переспросил Фирс.

— Перестанете вы быть крепостными, Фирс, - взгляд у барина был таким, будто он сообщал любимой собаке, что спасти ее не может.

— Да куда мы от вас денемси? У нас жись уложена иначе, чем у тех, кто на земле, - хмыкнув, сказал Фирс.

Я помнила, что по-новому стилю это произойдет в марте, а до смены стиля еще было время. Организатор этой самой смены стиля Володя Ульянов родится еще только через девять лет.

В воздухе еще не было революционной ноты, даже намека не было. И от этого мне было спокойно. Лет тридцать-сорок можно жить себе и не задумываться о будущем.

— Да и те, что на земле… - барин опустил глаза. Я чувствовала, что он хочет поговорить, но понимает: обсуждать с нами любую тему будет равнозначно, как со стеной.

— Да ясно ведь, что не просто так ее раздадут. Землю-то, - вставила я и заметила, как барин поднял на меня глаза.

— Ясно? – переспросил барин.

— Конечно. Она ж барская земля-то, - я старалась, как могла, передать свои мысли чуть ли не детским языком. Но мне хотелось, чтобы Осип увидел во мне собеседницу.

— Так, Надежда, именно. А люди что на это скажут? – он вытаскивал из меня не информацию, он считал, что заставляет меня напрягать мозг, и, как терпеливый учитель, не говорит ответ, а помогает намеками.

— Кто-то недоволен останется, а кто-то, у кого забот полон рот, примется работать, чтобы выкупить. Да ведь цена земли-т… у-уххх, - я закатила глаза, как это делала Глаша.

— А ты молодец, девка! – зародившийся в барине интерес к моим мыслям обнадеживал. Пусть я первое время побуду ученой обезьянкой. Я не против. Но через время он допустит меня к своим мыслям. И может даже поделится тем, как обстоят дела в его поместье.

— Да куда мне до вас, барин. То ведь все на на виду, как на ладошке лежит. Коли представишь, и сразу ответ понятен. А меня не гоните, я, поди, пригожусь вам, Осип Германыч. И по дому могу, и по кухне, коли Нюрка взбрыкнет да уйдет за волей этой. Не поймут ить они сразу, что там, на воле кабала еще тяжелее. Над ними ведь не хозяина не станет, а защитника!

— Куда уж тебя гнать-то? Не выдумывай. Вы с Фирсом первые, кто на довольствие поставлен будет. Ежели захотите, конечно, - голос барина зазвучал радостнее. Значит, я просто озвучила то, что он хотел слышать.

На следующий день Фирс ворвался в гостиную прямо в тулупе. Барин дремал в кресле после обеда. На его груди покоилась газета, которую я караулила, как ястреб.

— А? Хто? – Осип всхрюкнул ото сна и чуть было даже не вскочил, когда услышал стук двери.

Я посмотрела на Фирса ненавидящим взглядом.

— Прости, барин. Так к тебе гости, — поняв, что натворил, он попятился. - Пускать прикажешь али отправить обратно?

— Кто там? Ты можешь сразу говорить? – вставила я, как самый главный охранитель покоя хозяина. Да, я в такие минуты чувствовала себя русской борзой, вскидывающей морду на каждый шум. Но раз мне была уготована судьбой эта роль, я исполняла ее ради своей же безопасности.

— Барыни какие-то. В карете приехали. Забыл я, как зовут-то. Сказали мне, а я, пока бежал, все забыл! – Фирс мял в руках шапку, а с шубы начинало капать на светлый половик.

—Веди гостей, - барин, вздохнув, встал. Я подала ему трость.

В гостиную ввалились две женщины. Благо работница в прихожей помогла им раздеться. Они важно вплыли в шикарных, словно собирались на бал, платьях.

— Осип Германович, как же я рада вас видеть! – замельтешила та, что постарше. Лет ей было примерно как барину. Полноватая, но не толстая. Морщин на ее лице почти не было, и это позволяло считать ее моложе. Но руки и шея их обладательницы меня никогда бы не обманули.

— Лукерья Митревна, душенька, - баюном замурлыкал наш барин и пошел навстречу, - это как же вы изволили зайти на огонек? Чему я обязан таким гостям?

— Решила, раз вы сами не зовете, надо идти! - Лукерья имела шикарный бюст, наваливающийся на корсет, но шею и декольте закрывало кружево платья. Она знала, что можно и что нельзя. Часики на запястье, небольшой, но явно золотой гребень в волосах, чарующий взгляд – все это выдавало в ней модницу и бывшую красавицу.

— Простите, душенька, но пока я в трауре. Да и здоровье, знаете ли… подводит… решил не докучать своим кислым видом, - барин, пока его знакомая фыркала над его самооценкой, указал мне принести чай и все к нему.

Когда я вошла за Фирсом, несущим самовар, Лукерья всплеснула руками:

— Ой, все никак не привыкну, что у вас по-деревенски, а Лидия тоже так любит, правда, Лидонька? – Лукерья повернулась к женщине, пришедшей с ней.

Я наконец рассмотрела вторую гостью, и она мне откровенно не понравилась: светлые с проседью волосы, узкое, будто изможденное лицо, тонкие, туго сомкнутые губы.