Соль и тайны морской бездны - Эбби-Линн Норр

– Я имею в виду, что есть нечто, связывающее тебя с тем, кто наложил заклятье, – то, чем вы похожи. Но ты сможешь разрушить заклятье, только если будешь сильнее его.

– В каком смысле сильнее? – Мое сердце забилось сильно и быстро. – Физически? Эмоционально? Умственно?

– Во всех отношениях.

– Кто будет это определять?

– Заклятье.

Ответ сбивал с толку. Но мы имели дело с магией, так что вряд ли где-то существовал некий свод правил, с которым можно было свериться. Все это напоминало мне то, как Соль создавала новых Государынь. Она не снабжала избранную сирену ценными указаниями и не вручала ей табель успеваемости или диплом. Кому-то было даровано восшествие на престол, кому-то нет, и никто не мог оспорить или отменить решение.

– А если я окажусь слабее?

– Тарга. – Нике оторвалась от своей подушки и заглянула мне в глаза. – Тогда ты погибнешь.

Глава 9

– Что с тобой? – шепнул мне Антони и чмокнул в шею. – Ты почти не ела и не проронила ни слова с тех пор, как побывала у Нике.

Мы лежали, словно две ложечки в нарядной коробке, в большой кровати в комнате, которую Йозеф отвел для нас на то время, пока Нике набиралась сил. За углом, чуть ближе к парадной лестнице располагалась спальня, которую занимали сам Йозеф и мама.

– Все в порядке, – тихо ответила я и сжала руку Антони.

Вглядевшись во мрак, я различила на тумбочке небольшой круглый будильник и поняла, что время близится к полуночи. На оконное стекло брызгали капли дождя и скатывались вниз, оставляя за собой длинные дорожки. Уже долгое время я наблюдала за остающимися на стекле следами, всматриваясь в темноту. Мы переместились в кровать в районе половины одиннадцатого, и с тех пор я лежала и медитировала. Я ни с кем не поделилась тем, что сказала мне Нике.

– Я думала, ты уже спишь, – шепнула я Антони.

– Я слушал, как ты думаешь, – ответил он. В его голосе слышалась улыбка. – Это довольно громко, знаешь ли.

Ради него я заставила себя засмеяться. Что я могла сказать Антони? Вероятнее всего, он не позволил бы действовать по плану, как и моя мама. Но я не могла не думать о том, что было бы, если бы ситуация была обратной и в опасности оказалась жизнь Антони. Что бы я чувствовала? Конечно, мне не хотелось бы лишиться любви всей своей жизни, но я бы никогда не стала ему ничего запрещать. У каждого свой путь, свои причины и убеждения, обосновывающие выбор. Неправильно и нечестно запрещать кому-то что-то делать только потому, что мы за него боимся и не хотим потерять.

К тому же я уже один раз умерла, и в итоге это стало началом новой прекрасной жизни. Иногда смерть – это смерть, а иногда смерть – это начало. Кто мог сказать, как оно будет сейчас?

– Если хочешь поговорить, я здесь, – сказал Антони и, опустив голову на подушку, прижался к моей спине и глубоко вздохнул.

Это было одно из многих достоинств Антони. Он никогда не давил на меня и не вынуждал рассказывать то, что я не хотела. Никогда меня не умасливал и не пытался выведать мои тайны. Просто оставлял меня в покое, всей душой веря, что, если ему нужно о чем-то знать, я обязательно скажу.

При мысли о смерти на глаза мне навернулись слезы, губы задрожали. Мне совершенно не хотелось умирать – и даже не потому, что как-то рановато, а в большей степени из-за Антони, мамы и подруг, которые будут страдать. Меня любили и регулярно мне это демонстрировали. Моя смерть принесет им страдания.

Но… А если мне все же удастся снять заклятье? Пусть и ценой собственной жизни. Разве свобода всех в мире сирен, их мужей и сыновей не стоит того? Я видела, как заклятье действовало на мою мать еще при жизни отца, и никогда не забуду, как мне пришлось отпустить ее в Балтийское море. Я так нуждалась в маме, так крепко держалась за нее, и она не хотела покидать меня – заклятье вынуждало ее. Мама так много отдала мне, стольким пожертвовала ради того, чтобы вырастить меня и остаться рядом даже после того, как я стала взрослой. Она продемонстрировала мне, на что способна любовь. Если думать об этом слишком долго, если перебирать в памяти болезненные уроки, мучительные картины того, как заклятье высасывало из мамы силы, глаза сами наполняются слезами. Я тихонько всхлипнула.

Это жестоко и несправедливо.

Я могла бы родиться мальчиком и остаться без мамы еще младенцем или чуть позже, как Эмун и Михал. Вообще не знать ее. Меня растил бы и воспитывал отец или его родители. И вопросы: почему так вышло, отчего мама оставила меня, чем я так плох – терзали бы меня по самой смерти.

У скольких детей сирен примерно такая история жизни? За прошедшие столетия их просто не счесть. У самих Новаков был трагический пример: Михала воспитали пожилые родственники после того, как Матеуш ушел в шторм вслед за Сибеллен.

А тут у меня появился шанс прекратить это раз и навсегда. Разве я смогу смотреть на себя в зеркало, зная, что повернулась к ним всем спиной? С тем же успехом я могла бы вытатуировать у себя на лбу слово «эгоистка»!

У меня есть шанс. Нике сказала, что я должна оказаться сильнее того, кто наложил заклятье. О его личности ничего неизвестно, кроме очевидного нюанса: это мстительная натура. Я должна быть лучше, разве не так? Мне бы и в голову не пришло проклинать целый вид живых существ. Я просто не способна понять, что могло подвигнуть на такое злодеяние.

– Эй. – Ладонь Антони легла на мое плечо, он слегка подтолкнул меня в спину и развернул лицом к себе. Его пальцы коснулись моих щек и вытерли слезы – а я и не заметила, что начала плакать. – Ш-ш.

Я прижалась к нему. Мои руки обвили шею Антони, он обнял меня, а слезы все продолжали течь. Антони целовал мои лицо, губы, щеки, подбородок и все, до чего мог дотянуться, стараясь меня успокоить. Я чувствовала его тревогу и недоумение, но к разговору он меня по-прежнему не принуждал.

Наконец, когда слезы унялись, я высвободилась из его объятий и села. Антони придвинулся ко мне сбоку и откинулся на изголовье кровати. Вытащив из стоящей на тумбочке коробки бумажный платочек, он подал мне.

– Прости, – прогнусавила я, высморкалась и промокнула лицо. – Мне