Волшебное очарование Монтаны - Кэтрин Лэниган

— Не уезжай… Я хотел… — Внезапно он опустил руку. Его прикосновение обожгло, как огонь, и Моника отреагировала на это наихудшим образом повернулась к нему лицом. Прикосновение к Монике, ее глаза и близость ввергли Остина в опьянение, сродни тому, что наступает после четырех бокалов выдержанного бордо. — Приходи сегодня вечером на ужин. Я хотел бы угостить тебя.

— Почему?

— Ты сможешь оценить изменения, происшедшие в доме после твоего визита.

— Их так много?

— Не слишком, — весело рассмеялся он. — Просто мне нужен повод, чтобы увидеть тебя. По правде говоря, я бы хотел получше узнать тебя. Мы же соседи.

Пока он говорил, Моника следила за его губами. Так легко вспомнить его поцелуй и яростный натиск языка, проникшего внутрь ее рта. Она чувствовала, как настойчиво ее тянет к нему, и была в смятении: решимость никогда больше не видеться с ним противостояла желанию быть рядом.

— Сегодня вечером я занята.

— В самом деле? — спросил он скептично. — С другим мужчиной?

Его шутка имела неприятный привкус, напоминая насмешки над ней других.

— Это не твое дело, — сказала она сердито. Он отвел глаза, надеясь, что ее отказ не означает окончательного разрыва.

— Ты права. Возможно, встретимся как-нибудь в другой раз?

— Возможно, — холодно сказала она. — Пошли, Дэйзи.

Она оседлала коня, вынудив Остина отступить на шаг в сторону, натянула поводья и пустила жеребца рысью вниз по Мэйн-стрит. Сбоку от нее трусила Дэйзи.

Дела были улажены. Для Моники это был успешный день. В самом конце улицы она оглянулась, думая, что Остин смотрит ей вслед, но его не было видно. В разочаровании она опустила уголки рта…

Остин нагрянул в дом доктора без приглашения. Его встретила помощница доктора, Мирна Паулсон, с кричащим трехмесячным младенцем на руках. Мать ребенка, видимо, была на осмотре.

— Где доктор? — спросил Остин Мирну. Она кивнула в сторону приемной.

— Доктор, мне нужно с вами поговорить, — гневно объявил Остин, чуть приоткрыв дверь.

— В чем дело, сынок? — доктор оторвался от медицинской карты.

— В Монике.

— Господи! Она снова в тебя выстрелила?

— Нет, доктор, это по другому поводу. Дверь смотровой распахнулась, и оттуда вышла молодая женщина. Остин прошмыгнул в приемную и подождал доктора, который перекинулся парой слов с Мирной.

— Что на сей раз? — спросил он, затворяя за собой дверь.

Остин ходил из угла в угол и, по-видимому, не замечал странности своего поведения.

— По-моему, я заболел. Что-то вроде помутнения рассудка.

— Каковы симптомы?

— Общее беспокойство. Много чего. Отсутствие сна. Никогда в жизни я не страдал бессонницей, а теперь не могу заснуть. И еще потеря аппетита. В самом деле, не могу припомнить, когда в последний раз ел. Вчера, кажется, съел немного чипсов, а сегодня — яблоко. Нет, это было накануне. — Он хлопнул себя по голове. — Не могу вспомнить. Господи! Я потерял память. Что-то здесь не то. — Он постучал кончиком пальца по виску. — Должно быть, мое серое вещество начало… испаряться. Мне нужно какое-нибудь лекарство. — Он посмотрел на доктора. — Как по-вашему?

Доктор прикусил губу, сдерживая смешок.

— По-моему, тебе нужно отправиться домой и принять горячий душ. Расслабиться. Выпить. Чего-нибудь покрепче. Это поможет лучше таблеток. Пей медленно, маленькими глотками.

— И что? — уставился на него Остин.

— Во время выпивки тебе захочется подумать о Монике.

— О Монике? А она при чем?

— Я могу заблуждаться, но, по-моему, болезнь и ее лечение всецело зависят от Моники.

— Это так по мне заметно?

— Временами да.

Остин запихнул руки в карманы джинсов.

— Она не желает меня видеть, а когда смотрит, во мне возникает ощущение, будто она смотрит на своего дедушку. В ее глазах то почтение к нему, и тогда мне кажется, что я никогда не стану вровень с его образом, то, наоборот, осуждение. На меня накатывает то одна волна, то другая. Я знаю, что мне нужно как-то выбираться на сушу, но в то же время хочется выстоять под ударами, чего бы это ни стоило. — Он уловил выражение озабоченности на лице доктора. — Я помаленьку схожу с ума?

— Пожалуй.

— Так что же мне, в конце концов, делать?

— Пойти домой и выпить, — повторил рекомендацию доктор, похлопывая Остина по спине. — Ответ придет сам собой.

Остин помотал головой.

— Вы помогли мне во многом, но в данном случае мне больше подходит постельный режим.

— Мне пора заняться бронхитом мистера Хаскинса, — улыбнулся врач.

— Прошу прощения, доктор, — извинился Остин, почувствовав, что его взвинченность спала. — Просто…

— Я знаю, сынок. Ты никогда не влюблялся раньше. Не волнуйся. Это не смертельно.

— Не правда. Я едва не женился. Это был болезненный опыт, и я поклялся никогда больше его не повторять.

— Если бы это так сильно тебя затронуло, — улыбнулся доктор, — то особых проблем с Моникой не возникло бы.

— Это еще почему?

— Потому что ты все еще чах бы по своей прежней пассии. Обдумывал бы, как ее вернуть. Если бы ты по-настоящему любил кого-то, то у Моники не было бы ни единого шанса.

— Ерунда.

— Прости, но я слишком много пожил на этом свете и научился замечать то, чего не видит большинство людей. Вот почему меня называют доктором. А теперь выметайся отсюда. У меня много дел.

Остин нехотя вышел из комнаты. Его слегка пошатывало, и Мирна, наверное, подумала, что он был не в себе, когда появился из-за двери.

Влюбился? Неужели доктор спятил? Он не влюбился в Монику, а хотел ее как женщину. Вожделел. Но разве это любовь? Нет. Он любил раньше, и то чувство не имеет ничего общего с теперешней безумной жаждой обладания. Мания. Опасное расстройство, невроз. Нет, его проблема не в том, что он влюбился, а в том, что в Силвер-Спе нет ни одного психиатра…

Моника гнала Старшайна в гору по заросшей изумрудной травой земле, где паслись ее овцы. Горный пейзаж мог усмирить ту смуту, в которую погружалась Моника всякий раз, когда видела Остина. Созерцание окрестностей всегда проясняло ее рассудок.

Дэйзи с лаем понеслась сквозь густую высокую траву к отаре овец. Моника, улыбнувшись ее пастушескому рвению, полной грудью вдыхала свежий воздух. Едва собачий лай смолк, она услышала низкий звериный стон из-за деревьев. Она поняла, что скоро ее отара пополнится новым ягненком. Моника спешилась, осторожно приблизилась к месту, где лежала овца, и увидела, что роды проходят трудно. Однажды Моника принимала тяжелые роды у коровы, и тот опыт пригодился ей теперь.