Тебе, с любовью... - Бриджит Кеммерер

– Все нормально. Я слишком остро отреагировала. Глупо держать здесь все оборудование.

Протянув руку через стол, он опускает свою ладонь на мою.

– Это не глупо.

Не помню, когда отец в последний раз касался меня. Глаза наполняются слезами. Мне нравится его прикосновение, тепло его ладони, наша с ним связь. Только в это мгновение я осознаю, до какой степени ощущала себя потерянной и одиноко плывущей по течению жизни. Я высвобождаю ладонь, желая вытереть едва выступившие слезы. Папа не противится, но не убирает руки.

– Я повела себя глупо. Ты, наверное, подумал, что я отвратительная дочь.

– Никогда так не думал, – тихо возражает он.

У меня дрожат плечи. Если посмотрю ему в лицо, то разрыдаюсь. Я так сильно сгибаюсь, прижимая пальцы к глазам, что локти больно впиваются в живот. Папа обвивает меня одной рукой – я даже не слышала, как он обошел стол. Обнимать меня сейчас – это как обнимать камень. Из горла вырываются всхлипы. Папа утешает меня, гладя по голове.

– Я так сильно скучаю по ней, – признаюсь я, и голос срывается на последнем слове. – Я просто хотела, чтобы она побыстрее вернулась домой.

– Я тоже.

Мне хочется прильнуть к нему. Хочется, чтобы он хоть немного ослабил лежащую на сердце тяжесть. Но мы слишком отдалились за прошедшее время. Боюсь, если потеряю равновесие, он отойдет, и я упаду.

Я сижу, вздрагивая от рыданий. Он рядом, гладит меня по волосам.

Немного успокоившись, я убираю с лица влажную прядь волос и говорю:

– Я серьезно. Ты можешь продать ее вещи Иэну.

Папа отодвигается, но не пересаживается на другой стул.

– Мне кажется, мы можем с этим не торопиться.

– Они только занимают место в моей комнате.

– Но они же есть не просят, – шутит папа.

Я молчу, и он продолжает:

– Если не хочешь оставлять их в своей комнате, можешь положить… – его голос дрогнул, – в мою. Только не в подвал. Я за ними присмотрю.

По голосу слышу, что он лукавит. Ему никогда не нравилось то, чем мама занималась, и уж тем более он не в восторге от этих фотопринадлежностей после ее смерти.

Я выпрямляюсь, полностью отстраняясь от него.

– Нет, я оставлю их у себя.

Аппетит пропал. Нежность папы пока не увязывается в голове с тем, что он столько времени почти не принимал участия в моей жизни. Я отставляю тарелку. Цыпленок не доеден, к пюре я едва притронулась.

– Я наелась.

– Ты уверена…

– Да.

Я взбегаю по лестнице, уверенная, что папа последует за мной. Он этого не делает. Тихонько притворив дверь, я остаюсь одна.

Вещи мамы свалены в углу: куча сумок с оборудованием. Не хочу прикасаться к ним. Но папа пока не собирается от них избавляться, и я этому рада. Он был готов «выкинуть всю посуду», как сделала мама Мрака, но потом передумал. Почему, интересно? Что изменилось? И как это связано со мной?