Горничная для двоих - Эмма Рейн

не знают — спят сейчас дома, ждут, что я вернусь с ночной смены. Про съёмную квартиру с текущим краном и плесенью в углу. Про зарплату горничной, которой едва хватает на существование. Про то, что обезболивающие стоят как крыло самолёта, а счета за паллиативную помощь могут разорить небольшую страну. Не плачу. Странно — но не плачу. Наверное, слёзы закончились там, в подсобке. Высохли. Выгорели. Говорю ровным, бесцветным голосом, будто рассказываю о ком-то чужом. Будто это не мояжизнь рассыпается прямо сейчас, как карточный домик. Когда замолкаю, в комнате повисает тишина. Густая, вязкая. Слышно только тихое гудениекондиционера. Поднимаю глаза — и ловлю странный взгляд, которым обмениваются Ян и Кай. Что-то неуловимо меняется в их лицах. Расслабленная скука исчезает, уступая место чему-то другому. Чему-то острому, сосредоточенному. Чему-то, что я не могу прочитать. — Сколько? — спрашивает Кай. — Что? — Сколько нужно денег? Я называю сумму. Ту, что озвучил врач равнодушным голосом, глядя в свои бумаги. За месяцкачественного ухода, хороших препаратов, круглосуточной сиделки. Кай даже не моргает. Будто я назвала стоимость чашки кофе. — И это только начало, — добавляю я зачем-то. Голос звучит глухо, надтреснуто. — Это можетдлиться месяцы. Полгода. Год. Врач сказал — никто не знает точно. Ян подаётся вперёд, упирается локтями в колени. Тёмные глаза впиваются в меня — цепко, неотрывно.

— У нас есть предложение. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Проведи с нами вечер, говорит он. Голос мягкий, почти вкрадчивый. — Просто...пообщаемся. Без обязательств. Без последствий. Я молчу, не понимая. Мозг отказывается вкладывать смысл в слова. Мы заплатим, — добавляет Кай. Встаёт, подходит к бару, наливает себе ещё виски. Хорошо заплатим. Несколько секунд я просто смотрю на них. На этих двоих — красивых, холёных, уверенных всебе до отвращения. На их дорогую одежду, на их расслабленные позы, на их спокойные лица. Потом до меня доходит. — Вы... - голос срывается, хрипит. — Вы предлагаете мне деньги за... за компанию? — Называй как хочешь, — Кай пожимает плечом. Лёд звякает о стекло. Кровь приливает к лицу горячая, удушающая. Стыд? Злость? Унижение? Я сама непонимаю. Всё смешалось в одну пульсирующую красную волну. — Нет. Поднимаюсь так резко, что кресло скрипит по мраморному полу. Звук — противный, режущий- разносится по комнате. — Нет, — повторяю твёрже. Кулаки сжимаются сами. — Я не... Я не такая. Я не продаюсь. Ян не двигается с места. Только смотрит — спокойно, без тени смущения. Без тени чего-либовообще. — Это моя визитка, — говорит он, кивая на столик рядом со мной. — Возьми. На всякий случай. Может, ты передумаешь... — Мне не нужна твоя визитка. — Возьми. В его голосе что-то такое — стальное, не терпящее возражений — от чего пальцы сами тянутся к плотному прямоугольнику картона. Чёрный, с золотым тиснением. Ян Соколов. Номер телефона. Сжимаю визитку в кулаке — так, что острые углы впиваются в ладонь. И почти бегу к двери. — Даша. Останавливаюсь. Но не оборачиваюсь. Спина горит от его взгляда. — Предложение в силе, — говорит Ян. Голос ленивый, уверенный. — В любое время. Днём. Ночью. Когда решишься. Выхожу, не ответив. Дверь закрывается за мной с мягким щелчком.

2 глава

Ночь проходит в тумане. Добираюсь до дома на последнем автобусе — полупустом, дребезжащем, пахнущем бензином и чьим-то дешёвым табаком. Считаю фонари за окном. Жёлтые пятна расплываются в темноте, сливаются друг с другом. Визитка жжёт карман, как раскалённый уголёк. Несколько раз достаю её, чтобы выбросить. Смотрю на золотые буквы в свете проносящихсямимо витрин. Несколько раз прячу обратно. Дома — тишина. Мёртвая, звенящая. Только холодильник гудит на кухне своим старческимголосом. Сонька и Машка спят в своей комнате, свернувшись калачиками на узкой кровати, котораядавно стала им мала. Две макушки на одной подушке — светлая и тёмная. Машкина рука перекинута через Сонькин живот. Обе сопят тихонько, по-детски. Стою в дверях, смотрю на них и чувствую, как сердце сжимается в маленький твёрдый комок. Болит. Ноет. Они не знают. Пока не знают. Как я скажу им? Ложусь, не раздеваясь. Форма горничной пахнет чужим парфюмом — его парфюмом. Смотрю впотолок, на трещину в углу, похожую на молниюНе сплю. Утро наступает слишком быстро — серое, хмурое, беспощадное. Больница встречает запахом хлорки, несвежего белья и тихим гулом голосов за тонкимистенами. Где-то плачет ребёнок. Где-то кашляет старик — надсадно, мучительно. Сонька держит букет ромашек, купленный на последние деньги у старушки в переходе. Машкасжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют. Вцепилась — не оторвать. Они храбрятся. Обе. Подбородки задраны, плечи расправлены. Хотя глаза у обеихподозрительно блестят, и губы подрагивают. Мама лежит в палате на четверых — у окна, за выцветшей ширмой. Похудевшая так, что халатвисит на ней, как на вешалке. Бледная — почти прозрачная. С тёмными провалами под глазами. Но улыбается. Как всегда. Улыбается, будто это не она умирает, а мы пришли в гости на чай с вареньем. — Мои девочки, — шепчет она. Голос слабый, сиплый, совсем не мамин. — Мои красавицы. Машка забирается к ней на кровать, утыкается носом в плечо. Мама гладит её по волосаммедленно, нежно. Пальцы дрожат. Сонька ставит ромашки в стакан, что-то щебечет про школу, про подружек, про соседского кота, который опять украл сосиску с подоконника. Голос слишком звонкий. Слишком весёлый. Она старается. Господи, как она старается. А я — смотрю. Смотрю, как мама морщится, когда думает, что никто не видит. Как прикусывает губу до белизны, сдерживая стон. Как её пальцы впиваются в простыню — скребут по ткани, сминают её когда накатывает очередная волна боли. Боль. Постоянная. Невыносимая. Такая, от которой хочется выть. А она — молчит. Улыбается. Спрашивает, поела ли Машка кашу утром. Медсестра заглядывает в палату — усталая, замотанная, с тёмными кругами под глазами. Смотрит на меня. Качает головой. Выхожу за ней в коридор. Обезболивающие закончились, — говорит она тихо, глядя в пол. — Новые — только еслиоплатите. Сегодня. Счёт на сестринском посту. — А если...Если нет — будет морфин. Дешёвый, по квоте. — Она поднимает глаза — в них что-топохожее на сочувствие. И усталость. Бесконечная усталость. — Но от него ваша мама...Онаперестанет узнавать вас. Будет спать. Или бредитьКиваю. Горло перехватывает. Она уходит. Шаги стихают в конце коридора. Стою у окна, смотрю на серое небо, на голые ветки деревьев, на крышу соседнего корпуса. И слёзы наконец прорываются горячие, злые, бессильные. Текут по щекам, капают на подоконник. Мама не должна так страдать. Не должна. Не заслужила. Никто не заслужил. Рука сама лезет в карман. Пальцы находят визитку —