Алмазный город - Лариса Шкатула

И добавила про себя: "Совсем недавно я в этом усомнилась".

– Значит, у вас есть всё, что нужно для счастья, – отчаянно выговорил он, сердясь, что позволил себе размечтаться, черт-те что напридумывать, какое ему, в конце концов, дело, счастлива она или нет?!

Они, не сговариваясь, замолчали, а Катерина вдруг подумала, что третий раз в жизни испытывает странное тяготение к мужчине с первых минут встречи: к Герасиму её притягивала крепкая мужская надежность – ей захотелось почувствовать себя слабой и беззащитной; Дмитрий вызвал в ней темное, глубинное, почти хищное желание – она не любила себя такую, это было то второе "я", о котором она хотела бы не знать вообще; Николай Николаевич излучал нежность, трепетность, напоминающие плавную певучую мелодию баркаролы или адажио. Наверное, так несёт свои воды легкая, прозрачная река…

Катерина не заметила, как допила свой бокал и теперь задумчиво вертела его в пальцах: возникшая в разговоре пауза нисколько её не тяготила, она чувствовала себя покойно и уютно.

– Совсем никудышный из меня кавалер! – опомнился Астахов, с удивлением отмечая, что с Катериной ему нравится даже молчать. – И вы, Катя, не подскажете!

Он протянул руку к бутылке, Катерина порывисто поднесла к ней бокал, хрупкое стекло не выдержало столь резкого столкновения и треснуло у неё прямо в руке, острым краем впившись женщине в ладонь. Капли крови брызнули на подол её нового платья.

Если кавалер из Астахова и был не очень внимательный по причине неординарности ситуации, то как врач он отреагировал моментально: зажал рану салфеткой, спустя несколько секунд достал из докторского саквояжа все необходимое и мастерски перебинтовал рану. Он перехватил взгляд Катерины, брошенный ею на испачканное платье и принялся успокаивать:

– Катюша, в отеле высококлассное обслуживание: я позвоню, и через полчаса ваше платье вычистят так, что будет лучше нового!

– Я и сама бы его простирнула, вот только переодеться не во что.

– Ради Бога, Катя, – он поспешил в другую комнату и вернулся со своим бархатным халатом. – Переоденьтесь в ванной комнате, раз не хотите прислугу беспокоить. Там и платье сможете повесить.

Несколько минут спустя она вышла из ванной и остановилась на пороге, придерживая халат у горла рукой. Это выглядело смешно, потому что декольте её платья было куда глубже, чем ворот халата, но она ничего не могла с собой поделать.

Странное сладковато-тревожное чувство овладело ею: будто стояла она на границе между двумя жизнями – прошлой и будущей. Сейчас сделает она шаг в эту комнату, где сидит не очень молодой, но удивительно добрый и умный человек, и сразу всё изменится, а вместо границы между этой и прошлой жизнью вырастет стена. Образы предстали перед нею столь зримо, что она беспомощно оглянулась – за её спиной была лишь ванная комната чужого номера гостиницы. Это её приободрило. Астахов поднялся навстречу и, восхищенно глядя на нее, произнес:

– Послушайте, Катя, вам так идёт мой халат, что поневоле закрадывается мысль: а не подарить ли вам такой же? Впрочем, как сказал поэт: во всех ты, душечка, нарядах хороша! Похоже, вам идёт всё…

– А почему вы говорите так грустно?

– В связи с этим приходится лишь грустить о безвозвратно ушедших годах. Сбрось я лет эдак двадцать, ваш муж только бы вас и видел!

– Хотите сказать, я вам нравлюсь?

В ней проснулась прежняя озорная Катерина. А он смутился, но взгляда не отвёл. Да, это не Чёрный Паша! Он не станет её ломать и гнуть, не заставит стыдиться самоё себя… При одном воспоминании о первой ночи с Дмитрием её до сих пор будто обдает горячей волной. Правда, следующей волной – уже холодной – на неё накатывает стыд, как если бы вдруг она выбежала на многолюдную улицу в одном нижнем белье…

Что же она стоит-то посреди комнаты соляным столбом? Опустила безвольно руки, и утонули они в широких длинных рукавах. И ожидание того, что сейчас последует, в её глазах, и неуверенность. Время потекло медленно, как густой мед с ложки: кап, кап… И он медленно идёт ей навстречу, склоняется к её лицу и пронзает сердце его нежный, но страстный поцелуй.