Соль и волшебный кристалл - Эбби-Линн Норр

– Я люблю тебя, – прошептала она медленно, но с нарастающей силой, – больше всего на свете.

Когда вода дошла ей до шеи, мама запрокинула голову, и лицо ее омыл лунный свет. На мгновение я увидела ее силу и красоту, сияющие глаза, сверкающую кожу. Волшебное создание, божество подводного царства и хранительница его секретов. Сейчас было очевидно, что ее место не на земле.

Потом вода сомкнулась над мамой, и она исчезла.

Я стояла на берегу, обхватив себя руками, и заливалась слезами. Наконец колени мои подогнулись, а может, у меня просто не хватало силы духа стоять. Я упала на песок и зарыдала всерьез.

* * *

Как-то я, наверное, все же дошла до особняка, потому что с рассветом проснулась на влажной простыне, уткнувшись во влажную подушку. Я бы посмеялась над тем, сколько мороки с русалочьими слезами, но слишком много боли и пустоты было у меня в душе. Мама ушла, и я не знала, когда я ее снова увижу и увижу ли вообще. Стоило мне об этом подумать, как у меня снова выступили на глазах слезы, затуманивая взгляд и грозя еще бо́льшим обезвоживанием.

Я сердито отпихнула одеяло, схватила с прикроватного столика стакан воды и, влив ее в себя, проглотила. Со стуком поставив стакан обратно, я сорвала простыню с постели, чтобы дать матрасу просохнуть. Сбросив влажное постельное белье на пол, переоделась из влажной пижамы в джинсы и красную худи на молнии. Потом слишком быстро и напористо сунула ноги в ботинки, подхватила белье и вышла из комнаты.

Дойдя до бельепровода, я сунула в прямоугольное отверстие простыню и пижаму, и они полетели в прачечную тремя этажами ниже. Внезапно у меня перед глазами вспыхнуло воспоминание о том, как мамино лицо скрылось под водой, и я судорожно вздохнула.

Захлопнув крышку, я развернулась и чуть не налетела на Антони.

– Доброе утро. Тебя не было в столовой, вот и я пришел за тобой. Мы же договорились позавтракать вместе. – По выражению его лица было понятно, что он достаточно много за мной наблюдал и чувствовал: происходит что-то странное.

Голос у него был теплый, как объятия, и я не отодвинулась, не извинилась, просто уткнулась лицом ему в хлопчатобумажную рубашку и закрыла глаза. Меня охватил его чудесный утешительный запах, и стало чуть полегче. Прошло желание реветь в его объятиях, как маленький ребенок. Я обхватила Антони за талию, комкая в руках полы его рубашки, держась за ткань и за него, ощущая, какой он сильный и надежный.

Антони обнял меня, прижал к себе и поцеловал в макушку.

– Прости?

Я сдавленно усмехнулась и шмыгнула носом.

– Я на тебя не злюсь.

– Уже легче. – Но я не стала продолжать, и он попытался выяснить, в чем дело. – Но что-то ведь случилось.

И да и нет. Она свободна, это хорошо. Но заполнится ли когда-нибудь эта бездна во мне?

– Да.

Антони обнял меня крепче, ожидая ответа. Время шло, я ничего не объясняла, и он сказал:

– Ты же предупредишь, если мне надо будет кого-нибудь бояться? Или кого-нибудь… – он перешел на заговорщический шепот, – убить.

Слезы перестали течь, я почувствовала, что лучше себя контролирую, поэтому отодвинулась и улыбнулась.

– Не надо никого убивать.

Мы синхронно развернулись и вместе спустились по лестнице в столовую, на завтрак. Я вспомнила, почему позвала Антони – он собирался в Германию по работе, и весь остаток недели его не будет.

Антони ждал объяснений, держа меня за руку. Он даже не отодвинулся, когда мимо прошел кто-то из прислуги.

– Мама сегодня рано утром улетела в Канаду.

– Заскучала по родине? – изумленно произнес он.

Я покачала головой.

– Согласилась на партнерство в «Синих жилетах». – Ложь далась мне легко, вот только врать Антони ужасно не понравилось, хотелось изо всей силы треснуть кулаком по стене. Теперь Антони моя семья, хотя мы даже еще не помолвлены. У подруг своя жизнь. Я знала, они поддержат меня всегда, но теперь их рядом нет, а Антони есть. Теперь он для меня всё.

Так почему же я ему соврала?

Ответ банален до тошноты. Из страха. Самого примитивного страха. И из-за обещаний, которые я давала с самого детства, сколько себя помнила. Из страха и твердого принципа сирен – никогда никому не раскрывать, кто мы. Меня этому учили с тех самых пор, как я впервые увидела мамин прекрасный хвост.

Антони остановился посередине лестницы, а я пошла дальше, пока вдруг не осознала, что его нет рядом. Я тоже остановилась, повернулась и посмотрела на него снизу вверх. Антони в упор поглядел на меня.

– В чем дело? – спросила я.

– Ты, наверное, шутишь. Скажи мне, что ты шутишь. – Он криво улыбнулся, ожидая, что я сейчас признаюсь в том, что разыграла его.

– Это не шутка. А что такого?

– Она даже не попрощалась. – Он подошел к той ступеньке, на которой я остановилась, потом спустился ниже, так чтобы наши глаза были на одном уровне.

– У Саймона срочный проект, ей пришлось уехать сразу. – Я пожала плечами, ненавидя себя еще больше за такое легкомысленное объяснение. – Чего тянуть-то?

– Ну, например, она могла бы сама рассказать нам всем, что уезжает, – возмутился Антони. – Мы бы помогли ей собраться, она бы с нами со всеми в последний раз поужинала…

– С нами со всеми? – переспросила я, приподняв бровь.

– Ну как минимум с моей семьей, и слуги тоже не прочь были бы ее проводить. Она теперь член клана Новаков, так они ее и воспринимают.

– На это не было времени, – сказала я, взяв его за руку. Я говорила успокаивающим голосом, и он чуть-чуть расслабился, но все еще был недоволен.

– Даже на твой день рождения не осталась, – проворчал он.

– Да ладно. – Я коснулась его щеки. – Уж ты-то должен понимать преданность своему делу. Она любит свою работу и соскучилась по ней. Я тебе об этом говорила. Ты знал, что так может выйти.

Антони мне не верил, и это было заметно по его лицу.

– Для нее ничто на свете не может быть важнее тебя, Тарга. Ничто и никто. Я ни на секунду не поверю, что работа для нее важнее присутствия на твоем восемнадцатилетии.

Я потянула его за руку, и он неохотно пошел за мной.

– Посмотрим. Может, она еще вернется. Наверняка попробует приехать.

Я прекрасно знала, что на моем дне рождения мамы не будет, но хотела пока что успокоить Антони, а с реальностью разбираться потом, когда боль потери притупится.

Антони продолжал возмущаться маминым отъездом,