Жестокие игры - Диксон Уиллоу

Иден: Да, конечно

Иден: Потому что совершенно не вызывает беспокойства то, что ты так сильно ударился головой о кирпичную стену, что почти потерял сознание, потерял счет времени, настолько растерялся, что не мог отличить верх от низа, и целый час рвал на полу в ванной.

Я: На самом деле это бетонная стена, покрытая плиткой, а не кирпичная.

Она посылает мне эмодзи с не впечатленным лицом, с плоскими линиями вместо глаз и рта.

Я: И я уверен, что большая часть этого была из-за того, что я проглотил столько воды, а не из-за удара головой.

Иден: Обе вещи могут быть правдой.

Иден: Просто будь осторожен. Я знаю, что ты не любишь, когда тебя нянчат, поэтому я стараюсь не душить тебя, но это сложно, когда ты не относишься к этому серьезно.

Иден: И дело не только в травме головы или том, что ты чуть не утонул. Кто-то пытался тебя убить, и мне кажется, что я единственная, кто из-за этого в панике

Я: Ты не единственная, кто паникует

Я: И я ценю, как сильно ты заботишься

Иден: Это звучит как утешение

Иден: Это так, или я просто неправильно прочитала текст?

Я: Это не было утешением.

Я: Я обещаю, что отношусь ко всему этому серьезно, но я не могу провести остаток года запертым в своей комнате и прячась. И я не могу продолжать пропускать занятия, чтобы люди не задавали вопросов

Иден: Я знаю

Иден: Просто будь осторожен

Я: Буду, обещаю.

Иден: Хочешь поужинать через некоторое время? Мне нужно встретиться с одним из моих ассистентов через час, но я закончу к 7

Я: Сегодня нет. Я хочу отдохнуть и снова постараться лечь спать пораньше.

Иден: Да, хороший план

Иден: Пока

Я: До скорого

Я закрываю окно с перепиской и кладу телефон на подушку рядом с собой. Это уже третий день подряд, когда у меня не болит голова и не напрягаются глаза после использования телефона. Я еще не пробовал читать или учиться, но чем больше времени проходит, тем больше мне кажется, что основные симптомы были вызваны не сотрясением мозга, а тем, что я чуть не утонул.

Шишка на голове почти прошла, но синяк теперь представляет собой пятнистую грязь темно-фиолетового, черного, зеленого и желтого цветов. Даже лучшая косметика из впечатляющей коллекции Иден не может скрыть эту штуку, и проще просто избегать людей, чем иметь дело с их пристальными взглядами.

Но проблема с укрывательством в том, что я не люблю скучать, и последние пять дней, проведенные в этой комнате, не делая ничего, кроме сна, еды и разглядывания стен, сводят меня с ума. И мысль о том, что придется так жить, пока синяк полностью не исчезнет, заставляет меня хотеть содрать с себя кожу, только чтобы было чем заняться.

Единственное, что радует, — это то, что Киллиан после той первой ночи стал редко появляться, и я в основном остаюсь здесь один. Я понятия не имею, где он проводит ночи, но не в комнате со мной.

В животе у меня появляется странное чувство. Оно горячее и злое, но это тихая злость, которая то утихает, то вспыхивает, а не ударяет сильно и быстро. Я понятия не имею, что со мной происходит, но столкновение со смертью вывело на поверхность все мои эмоции, и становится все труднее загнать их обратно туда, где им и место.

Громко вздохнув, я сползаю на подушку и прислоняюсь головой к спинке дивана, не видя ничего, кроме абсурдной лепнины, окружающей комнату. Мне нужно найти что-то, что поможет мне заснуть ночью, но все мои обычные методы за последние пять дней потерпели полную неудачу. Я едва ли сплю больше нескольких часов, и большую часть этого времени сон разбит на двадцатиминутные отрезки. Недостаток сна начинает меня изводить, и без нескольких дневных часов сна я бы ходил по комнате как зомби в лихорадочном сне. Давно уже не было так плохо, и чем дольше это продолжается, тем слабее становится моя связь с реальностью.

Нахождение в одиночестве в течение нескольких дней подряд тоже не помогает моему психическому состоянию, но находиться среди людей в таком состоянии для меня не вариант. Я слишком взрывной, и практически невозможно сдержать свой гнев, когда что-то его вызывает.

Даже Иден сейчас не застрахована от моих перепадов настроения. Я люблю ее как сестру, но ее благонамеренная суетливость и материнский инстинкт в конечном итоге вызовут у меня вспышку гнева, и я скажу вещи, которые никогда не смогу взять обратно.

Дверь в комнату распахивается, и то, что я даже не вздрогнул, когда ручка ударилась о стену, а просто перевел взгляд с потолка на Киллиана, свидетельствует о том, насколько я измотан нервно.

— Уходи.

— Нет, — говорю я, и мои губы шевелятся, прежде чем я сознательно принимаю решение ответить ему.

Он грозно смотрит на меня, все его тело напряжено, и указывает на дверь.

— Сейчас же.

— Нет, — спокойно говорю я.

Он глубоко вдыхает и задерживает дыхание, его грудь выпячивается, как у лягушки-быка, а щеки краснеют. Он выглядит смешно, и я хихикаю, прекрасно понимая, что это совершенно неправильно, но я слишком устал, чтобы сдержаться.

Он выдыхает воздух через сжатые губы, его грудь и тело сдуваются так, что мне вспоминается, как выпускают воздух из шарика, отпустив его горлышко.

Это зрелище заставляет меня снова хихикнуть, и я все еще ухмыляюсь, когда он с силой захлопывает дверь и топает к дивану.

— Ты думаешь, это смешно? — спрашивает он, нависая надо мной, как хищник, который только что загнал в угол свою следующую добычу.

— Немного смешно, — говорю я невинно.

— Уходи. Сейчас же.

— Нет. — Я демонстративно устраиваюсь на диване и принимаю более удобную позу. — Это и моя комната. Ты не можешь просто выгнать меня, потому что у тебя истерика.

— Истерика? — Его голос необычайно спокоен и ровен.

— Как еще можно назвать то, что ты ворвался в комнату и чуть не проломил дверь, так сильно ее распахнув?

В его темных глазах мелькает что-то, что я не могу понять, почти как искра или огонь, на мгновение зажегшийся за ними.

Мы смотрим друг на друга, и что-то похожее на тревогу, смешанную с возбуждением, щекочет мою грудь, пока мы теряемся в своего рода соревновании взглядов.

Глаза Киллиана имеют самый необычный оттенок коричневого, который я когда-либо видел. Они могут меняться от почти черного до почти янтарного,